Чтение онлайн

Я помнила, какое удовольствие испытывал Эд каждый раз, когда возвращался из Багдада в наш маленький домик в Стоук-Ньюингтоне. В Багдаде ему и его коллегам приходилось заряжать лэптопы и мобильники от автомобильных аккумуляторов, которые им приносил торговец запчастями. На Шипсхеде сейчас очень даже не помешал бы такой торговец, но его грузовику понадобилось бы дизельное топливо, а дизельного топлива в свободной продаже давным-давно не было, потому-то этот торговец и был так нам необходим.

– И аэропланы тоже все время летали, да? – Рафик вздохнул. – И не только в Нефтяные Государства или в Стабильность.

– Да, но… – Я тщетно пыталась сменить тему разговора, зная, что Лорелее сегодня вечером наверняка тоже не по себе от этих разговоров об «аэропланах».

– А куда тебе доводилось летать, Холли? – Рафику никогда не надоедали такие разговоры, сколько бы я ему обо всем ни рассказывала.

– Повсюду, – сказала Лорелея, стараясь держаться мужественно. – Она летала и в Колумбию, и в Австралию, и в Китай, и в Исландию, и в Старый Нью-Йорк. Ведь правда, ба?

– Летала, да.

Хотелось бы мне знать, как сейчас живется в Картахене, в Перте, в Шанхае. Десять лет назад я могла выйти в Интернет и хотя бы посмотреть, как выглядят улицы этих городов, но сейчас сеть работала так отвратительно, с такими огромными перерывами, что, даже когда был прием, информация закачивалась на какой-то допотопной скорости. Да и электростимулятор у меня в груди стал совсем старым, а в запасе у меня остался только один. Если эти аппараты еще и поступают в Ирландию через концессию «Ringaskiddy», то до Корка они никогда не добираются. Я помню съемки страшного наводнения в 2033 году, когда море полностью затопило Фримантл. А может, это было в 2037-м? Или я путаю это с кадрами затопленного нью-метро, когда под землей осталось пять тысяч человек и они так там и погибли? Или наводнение в Афинах… в Мумбаи… Количество катастроф росло так стремительно, и в течение всех 2030-х годов они были столь чудовищными, что иной раз было трудно вспомнить, какой прибрежный район был опустошен на прошлой неделе, а какой – две недели назад; какой город обезлюдел в результате эпидемии лихорадки Эбола, а какой – из-за вспышки «крысиной лихорадки». Новостные программы превратились в бессюжетные бесконечные фильмы ужасов, и я лишь с трудом могла заставить себя их смотреть. Но после Первого Крушения Интернета мы вообще почти утратили возможность узнавать, что творится на свете, и это оказалось хуже всего.

От ветра дрожали стекла в оконных рамах.

– Все, гасите свет. Давайте побережем лампочку. – У меня осталось всего шесть штук; все они были аккуратно упакованы и спрятаны под полом в моей спальне вместе с последним новым планшетом – с тех пор как начались фокусы с Интернетом и электричеством, планшеты постоянно выходили из строя. Я поцеловала Рафика в курчавую макушку, пожелала ему приятных снов, и он потащился в свою комнатку. Я действительно очень хотела, чтобы ему почаще снились приятные сны, хотя кошмары, мучившие его регулярно, теперь все же стали повторяться гораздо реже, примерно раз в десять дней, но если уж снились, то его отчаянные крики могли разбудить даже мертвого.

Рафик зевнул и сказал:

– И тебе приятных снов, Холли!

Лорелея нырнула под одеяло, натянув сверху еще и овечью шкуру, и, когда я тихонько прикрывала дверь в ее комнату, сказала мне из своей теплой норки:

– Спи крепко, ба, и не позволяй клопам кусать тебя.

Так всегда говорил мне мой отец, и я всегда говорила так Аоифе, а Аоифе передала это Лорелее, и теперь Лорелея словно возвращала мне это забавное пожелание.

Мы вроде продолжаем жить как ни в чем не бывало до тех пор, пока есть люди, с которыми можно жить.

Наступила уже глубокая ночь, но теперь, когда мне давно перевалило за семьдесят, с меня было довольно и нескольких часов сна – и это, безусловно, было одним из немногих преимуществ старости. Так что я подбросила в печку еще полено, зажгла лампу-молнию и вытащила коробку со швейными принадлежностями: надо было поставить заплатку на старые джинсы Лол, чтобы их еще мог поносить Рафик, и заштопать несколько пар носков. Хотелось бы, конечно, перестать предаваться тщетным мечтам о горячем душе перед сном. Иногда мы с Мо терзали друг друга воспоминаниями о магазине «Body Shop» и царивших там чудесных ароматах – мускуса, зеленого чая, бергамота, канадских лилий, манго, бразильского ореха, бананов, кокоса, масла жожоба, корицы… Рафик и Лорелея никогда не знали ничего подобного. Для них «мыло» – это лишенный запаха брусок «из Пейла» [268] , как теперь называют промзону Дублина. До прошлого года еще можно было купить китайское мыло на рынке, открытом по пятницам, но теперь щупальца черного рынка простирались не дальше Килкрэннога.

Радио я включала, лишь полностью убедившись, что дети уснули, и всегда с тревогой ожидала, что не услышу ничего, кроме тишины. Но сегодня все было нормально: работали все три станции. Станция RTE – рупор Стабильности – каждый час передавала официально одобренные новости, а между новостными блоками рассказывала, как выращивать овощи, как чинить разные вещи, как вообще выживать в нашей расползающейся по швам стране. Сегодняшняя программа, например, была посвящена оказанию первой помощи, в частности накладыванию лубка на сломанную руку, так что я переключилась на JKFM, последнюю частную станцию в Ирландии, чтобы немного послушать музыку, хотя никогда не знаешь, что там можно услышать. Впрочем, все равно. Даже самые «новые» вещи были как минимум пятилетней давности. Я узнала хор Деймона Макниша и «Exocets for Breakfast» в исполнении группы «Sinking Ship» и вспомнила вечеринку в Колумбии – а может, в Мехико-сити? – где познакомилась с этим певцом и музыкантом. И Криспин, по-моему, тоже там был. Я прекрасно помнила и следующую песню «Memories Can’t Wait» «Talking Heads», но она напомнила мне о Винни Костелло, и я решила попытать счастья на третьей радиостанции, «Pearl Island Radio». Эта станция вела передачи из китайской концессии в Рингаскидди, одном из пригородов Корка. Дикторы вещали в основном на мандаринском диалекте, но иногда передавали сводки международных новостей на английском, и, когда Интернет не работал, это была единственная возможность получить хоть какую-то информацию, не прошедшую через фильтры Стабильности. Разумеется, эти передачи тоже имели отчетливый «китайский привкус» – Эд вообще назвал бы это «голимой пропагандой», – и, разумеется, диктор ни слова не сказал о станции «Хинкли-Е», которая была построена китайско-французской фирмой и управлялась ее персоналом вплоть до случившейся пять лет назад аварии, когда всех иностранных операторов срочно оттуда удалили, оставив британцам наполовину расплавившиеся стержни, которые требовалось срочно прикрыть каким-то контейнером. Сегодня никаких новостей на английском не было, но звук китайской речи почему-то меня успокаивал, и я, естественно, вспомнила Жако, а затем – и те дни и ночи, которые почти двадцать лет назад мне довелось провести с Хорологами в Нью-Йорке и за его пределами…

Часовня, сражение, лабиринт – я не сомневалась, что все это со мной действительно было, но прекрасно понимала, что если когда-нибудь попытаюсь это описать, то мои откровения воспримут как желание привлечь к себе внимание, как безумие или как бэд трип. Но если бы это были только разрозненные куски трипа, застрявшие в моей памяти, если бы я просто очнулась в моем номере в «Empire Hotel», я бы и сама, наверное, списала видения на пищевое отравление, на случайный провал памяти или просто на кажущиеся воспоминания. Но со мной случилось слишком много такого, что было невозможно ни объяснить, ни на что-то списать. Почему, например, после прикосновения к тому золотому яблоку, висевшему в странном помещении с куполом, за стенами которого мелькали тени множества птиц, я почувствовала сильнейшее головокружение и оказалась… совсем не в гостиничном номере, а на галерее дома 119А? Причем мой средний палец оказался прижат к золотому яблоку на картине Бронзино, на подоконнике сидела и нежно пела горлинка, однако ни одного Хоролога рядом со мной не было. И той мраморной скалки в ящике буфета на кухне не оказалось. И колени мои были все в синяках и ссадинах после того, как мы попали в засаду, устроенную мисс Константен. Я так никогда и не узнала, почему Маринус не отправилась со мной вместе – возможно, золотое яблоко служило проездным билетом только для одного пассажира. И, наконец, самое удивительное: когда с приходом ночи я сдалась и перестала ждать появления хотя бы кого-то из «вечных людей», я взяла такси и, проехав через Центральный парк, вернулась в гостиницу, то оказалось, что мой счет оплачен на неделю вперед некой кредитной картой, но не моей. Если портье в нью-йоркской гостинице говорит вам, что ваш номер оплачен, вы можете спорить хоть на собственную жизнь, но с толку его не собьете, а значит, все это вам не снится.

Итак, да: это все случилось со мной на самом деле, однако обычная жизнь шла своим чередом, и каждому последующему дню было все больше наплевать на паранормальные приключения, имевшие место в прошлом. Для водителя такси я была всего лишь очередной рассеянной пассажиркой, направлявшейся в аэропорт «Ла Гуардиа», которая непременно оставит на заднем сиденье очки, если он не проверит. Для стюардессы компании «Aer Lingus» я была очередной пожилой дамой, летящей экономклассом, у которой не работают наушники. Для своих ирландских кур я была двуногим великаном, который бросает им зерно, однако все время крадет у них яйца. В тот «пропавший» уик-энд на Манхэттене я, возможно, видела такие стороны жизни, какие лишь мельком удалось увидеть в лучшем случае нескольким сотням людей за всю историю человечества, но что с того? Я практически никому не могла об этом рассказать. Даже Аоифе и Шэрон завели бы свое: «Да, мы верим, что ты в это веришь, но тебе, пожалуй, лучше все же обратиться к профессионалу…»

Никакого продолжения не последовало. Маринус, если ей и удалось выбраться из помещения с куполом и тенями птиц на стенах, никогда больше не появлялась в моей жизни, а уж теперь-то этого точно никогда не случится. Я несколько раз находила в Интернете улицу, где находится дом 119А, и даже сумела его разглядеть: все тот же таунхаус из коричневого камня с нестандартными и разнообразными окнами, за которым явно кто-то ухаживал; штат Нью-Йорк, в общем, тоже выглядел по-прежнему, хотя Америка в последнее время буквально разваливалась на части; но сама я никогда больше не возвращалась в дом 119А и не пыталась выяснить, кто там теперь живет. Однажды я, правда, позвонила в книжный магазин «Three Lives», но когда мне кто-то ответил, нажала на «Out» и отключилась, даже не спросив, по-прежнему ли Инес живет наверху. Последняя книга, которую по Интернету прислала мне Шэрон – это было еще до того, этот сервис полностью закрылся, – была о двенадцати астронавтах «Аполлона», которые высаживались на Луну, и я подумала тогда, что и мое пребывание в Часовне Мрака и в лабиринте отчасти походило на пребывание на Луне. И теперь, когда я снова вернулась на Землю, я могу либо медленно сходить с ума, пытаясь вернуться в другое измерение, в тот дом 119А, к Хорологам, либо сказать себе: «Нет, это было, но теперь закончилось и осталось в прошлом» – и продолжать жить обычными семейными делами и заботами. Сперва я не была уверена, что мне это удастся; что я смогу, ну, скажем, спокойно вести в Килкрэнноге протокол собрания комиссии «Чистый город», зная, что, пока мы обсуждаем грант на новые игровые площадки, людские души движутся через Сумеречную страну к той черной пустоте, которую называют Последним Морем. Но, как выяснилось, я прекрасно все это смогла. Однажды, давным-давно, за несколько недель до того, как мне исполнилось шестнадцать лет, я познакомилась с одной женщиной, раза в два старше меня. Мы познакомились случайно, в клинике, где делают аборты, рядом со стадионом Уэмбли. Моя новая знакомая выглядела просто шикарно и держалась очень спокойно. А я была страшно испуганная, заплаканная; посмотрев на меня, она прикурила следующую сигарету от предыдущей и сказала: «Милая девочка, очень скоро тебе придется просто удивляться тому, как это ты ухитряешься со всем этим жить».

И жизнь показала, что та женщина была совершенно права.

…Сквозь сон я услышала, как лает Зимбра, и проснулась. Я по-прежнему сидела в кресле возле печки, и Зимбра действительно лаял у бокового крыльца. Я встала, уронив наполовину заштопанный носок, и, шатаясь, как пьяная, двинулась к двери. «Зимбра!» Но он меня не слышал. Зимбра больше не был Зимброй, теперь он был первобытным псом, учуявшим древнего врага. Неужели там и впрямь кто-то есть? Господи, как жаль, что нельзя включить наш старый прожектор – это всегда отлично помогало! Зимбра перестал лаять всего на мгновение, но и этого мне хватило, чтобы понять, в каком ужасе несушки. Ох, только бы не лиса! Я схватила фонарь и чуть приоткрыла дверь курятника, но пес тут же протиснулся в эту щелку и стал скрести землю в том месте, где под проволочной оградой был, скорее всего, лисий подкоп. В меня полетели комья земли, а куры совсем ошалели от страха. Я посветила туда фонариком, но никакой лисы разглядеть не смогла. Впрочем, у Зимбры явно не было ни малейших сомнений. Приглядевшись, я обнаружила сперва одну мертвую несушку, потом еще двух; и еще одна явно здорово потрепанная курица слабо хлопала крыльями. Вот оно! Два округлых кровавых отпечатка лап на крыше загона! Зимбра – пятнадцать кило веса, помесь немецкой овчарки, черного лабрадора и еще черт знает кого – протиснулся в загон и вспрыгнул на крышу куриного домика. Под его тяжестью домик перевернулся, куры заголосили и, хлопая крыльями, стали метаться по загону. Рыжий промельк в воздухе – и быстрая, как удар кнута, лисица метнулась обратно к дыре и уже почти просунула туда голову, но Зимбра успел вонзить ей в шею свои мощные клыки. На долю секунды я перехватила ее взгляд, а потом пес вытянул ее из дыры, хорошенько тряхнул и отшвырнул с распоротым горлом. Все было кончено. Куры продолжали паниковать, пока одна не заметила, что битва завершена, и все они разом притихли. Зимбра по-прежнему стоял над добычей, медленно приходя в себя после схватки; вся пасть у него была перепачкана кровью. Я тоже встряхнулась и собралась уже вернуться в дом, когда дверь приоткрылась, и на крыльце появился Рафик в своем «халате».