Чтение онлайн

Я посмотрел вниз: облака были почти рядом, до них осталось еще метров 50 или 100. Думаю: «Что будет раньше: я войду в облака или увижу трассу „Сейбра“? Если „Сейбр“ откроет огонь, то...» Но, когда до «Сейбра» оставалось метров 800 и от него пошла новая трасса, я уже вскочил в облака. Сразу стало темно, сыро, но ощущение того, что я спасен, что меня никто не видит и я не вижу этого проклятого «Сейбра» и его трассы, было прекрасным!

Прошло полминуты, и облака кончились, я спустился под них. Сначала я посмотрел кругом, не видно ли «Сейбра»? Но он, конечно, под облака не полез – кругом были горы. Посмотрев вниз второй раз, я понял, что дела плохи. Везде подо мной были сопки, поросшие лесом. На сопках деревья почти без листьев – видимо, лиственницы. Они показались мне кольями, и я падал прямо на них. Почему-то сразу вспомнилось, что запорожцев турецкие султаны сажали на кол. Но я-то не запорожец, и такая участь меня совсем не устраивает!

Внезапно, метрах в 200 в стороне от места, куда я снижался, я увидел чистую, без деревьев, поляну. Быстро подтянув стропы и перекосив купол парашюта, я стал скользить в сторону поляны, чтобы попытаться попасть на нее. Земля быстро приближалась, и, еле успев развернуться по ходу движения, я ударился о землю и стал кувыркаться между кустов по склону сопки. Я сделал несколько таких кувырков, а затем парашют зацепился за кусты, и я остановился.

Тишина, я лежу среди кустарников... Не пойму, живой я или нет? Но через несколько секунд я понял, что все-таки жив, поднялся, осмотрелся кругом и начал осматривать и ощупывать себя. Может быть, я ранен? Все-таки этим «Сейбром» было выпущено по мне много сотен пуль. Но нет, крови нигде не видно, ран не оказалось. Повезло! Я стал ощупывать ноги, потом руки, подвигал ими. Переломов нет, но все тело болит – удар о землю был сильным. Только на затылке я обнаружил огромную шишку: это я ударился обо что-то или при катапультировании, или при приземлении. Только тут я понял, что действительно отделался очень легко.

Осматриваюсь. Я на небольшой поляне, вокруг много кустарника. Рядом огромная скала высотой метров 15. «Да, очень повезло!» – говорю я себе еще раз. Кругом сопки, но в одну сторону внизу между ними уходит узкая долина. Я собрал парашют, взвалил его на плечи и стал спускаться между деревьями. Когда я вышел в долину, там оказалась узкая дорожка с небольшим уклоном. Солнце слева от меня – значит дорожка шла на юго-запад, в сторону моря. Медленно шагая, я прошел по ней метров 500.

Вдруг справа донесся скрип колеса. Я насторожился и заметил, что впереди справа подходит и другая дорожка. Вскоре на ней показалась двухколесная тележка, которую тащит ослик. На тележке восседает крестьянин. Я подхожу к развилке и останавливаюсь, но на всякий случай опускаю руку в карман куртки, готовя пистолет. Арба подъезжает и останавливается: крестьянин и я смотрим друг на друга и молчим.

Потом я начинаю понимать: надо объяснить, кто я такой, чтобы меня не приняли за американца и не расправились со мной как с ненавистным врагом. Мне были известны случаи, когда крестьяне избивали сбитых и спустившихся на парашютах американских летчиков до полусмерти.

Я начинаю подбирать корейские слова, пытаясь сказать, что я – советский летчик и защищаю Корею от налетов американцев. Но то ли я вспоминал не те слова, то ли мое произношение было неважным, но, во всяком случае, я вижу, что меня не понимают. Тогда я решаю упростить объяснение, тыкаю пальцем в корейца и говорю:

– Ким Ир Сен – хо! – то есть «хорошо». Затем я указываю пальцем на себя: – Сталин – хо!

Кореец повторяет:

– Хо, хо!

Затем для ясности я снова указываю пальцем на него:

– Пхеньян – хо, – и на себя, – Москва – хо!

Теперь я вижу, что меня поняли. Кореец кивает головой, тычет в меня пальцем и говорит:

– Хо, хо!

Он сажает меня в свою тележку, и мы начинаем медленно ехать по дороге между сопок. Часа через полтора показывается деревня. Мы подъезжаем к небольшому дому, крестьянин уходит и скоро возвращается с несколькими другими корейцами. Меня проводят в комнату. Я вижу, что корейцы при входе раздеваются, снимают обувь, поэтому также снимаю ботинки и прохожу в комнату за ними. Как же объяснить присутствующим, кто я такой? Тут я вижу на столе бумагу, беру у них ручку и рисую Корею, реку Ялуцзян, самолет МиГ-15 с корейскими опознавательными знаками, американский «Сейбр»... Жестами и на рисунке я показываю, как шел бой, как я сбил двух американцев и как потом сбили меня – тут я рисую парашют. Кажется, мои собеседники меня поняли!

Меня усаживают за низкий столик, на котором стоит тарелка с какой-то едой, ставят на столик стаканчики и бутылку с какой-то жидкостью. В руки мне дают палочки и показывают, как ими пользоваться. Потом мне показывают, чтобы я взял с тарелки то, что в ней лежит – это что-то вроде нашей капусты. Я кладу ее в рот и чувствую, как рот обжигает огнем: это не капуста, а сплошной перец. Открываю рот, начинаю усиленно дышать – смотрю, корейцы хохочут. Видимо, это шутка, чтобы они могли повеселиться. Мне подносят стакан и показывают, что надо выпить. При этом корейцы говорят: «Хо» – мол, хорошо будет!

Делать нечего, все во рту горит. Я выпиваю стакан полностью, и действительно, мне становится хорошо. Жар во рту проходит, боль в теле немного утихает. Меня начинают угощать другими блюдами: рисом, лепешками из какой-то муки, супом из капусты. Мы пытаемся разговаривать, но больше объясняемся знаками. Наконец обед окончен, собеседники уходят, и хозяин укладывает меня спать на циновках на полу. Но заснуть не могу – ноет все тело. Все-таки 16-кратная перегрузка при катапультировании, когда я вылетел из самолета, как снаряд из пушки, и удар о сопку дают себя знать.

На другой день утром за мной приезжает машина. Входит офицер наведения нашей дивизии – кажется, его фамилия Романов. Мы обнимаемся, и он поздравляет меня со спасением, а затем благодарит корейцев за гостеприимство. Меня кладут в кузов машины. Правда, я пытаюсь сидеть, но позвоночник побаливает. Дорога петляет между сопок, и я все время смотрю вверх, чтобы предупредить шофера, если появятся американские штурмовики. Но все проходит благополучно. Вечером мы переезжаем реку Ялуцзян и приезжаем в полк. Ребята обнимают и поздравляют меня. Вместе с тем узнаю тяжелую новость: погиб молодой летчик Филиппов. Его атаковали сверху-спереди, и пуля попала ему прямо в голову. Командир полка Вишняков отчитывает меня за потерю двух самолетов и одного летчика. Я пытаюсь оправдываться, что мы были в самом невыгодном положении: без высоты и скорости. К тому же «Сейбров» было раза в четыре больше. Да и две трети моей группы были молодые необстрелянные летчики! Но мои доводы действуют слабо, а на то, что я сбил или подбил двух «Сейбров», он говорит:

– А где пленка, чем докажешь?

В конце концов командир говорит:

– Пару дней отдохни, а потом посмотрим.

Я иду к ребятам моей эскадрильи и тут узнаю, что в самолет старшего лейтенанта Вороного также попала очередь одного из «Сейбров». При этом была перебита и замкнута электроцепь к триммеру руля высоты, и он сработал «на пикирование». Ручка управления вырвалась из рук Вороного и полностью ушла вперед. Самолет начал пикировать. Вывести из пикирования его не удавалось – не хватило сил взять ручку на себя. Вороной хотел было катапультироваться, но заметил, что с увеличением скорости самолет начинает поднимать нос. Тогда он двумя руками стал тянуть ручку на себя и сумел вывести самолет в набор высоты. Затем он уменьшил скорость до минимальной и, переведя самолет в горизонтальный полет, смог прийти на аэродром и благополучно произвести там посадку.

Проходит неделя, и мы узнаем, что нас прибыли сменять летчики из Калужской дивизии ПВО во главе с командиром дивизии полковником Шевцовым. Ко мне подходит высокий стройный летчик, который представляется:

– Капитан Савичев. Прибыли заменить вас.

Мы начинаем беседовать, и я спрашиваю, как подготовлены летчики. В ответ я слышу:

– Прекрасно. Все летчики первого класса и летают днем и ночью в сложных метеоусловиях.

Такой ответ меня удивил, и я говорю:

– Вся эта подготовка вам не понадобится. Все воздушные бои идут только в простых метеоусловиях. Вам же срочно надо отработать сложный пилотаж и боевое маневрирование пары и звена.

На передачу самолетов было отведено всего несколько дней, в течение которых мы выполняли полеты вместе со сменщиками. Мы вводили в строй наших сменщиков, проводили полеты над территорией Кореи, но боев в это время не было. Затем мы полностью передали им свои самолеты и, погрузившись в вагоны, отправились домой.

К сожалению, хотя наши сменщики действительно умели летать в облаках днем и ночью, но это были полеты по приборам! Они не умели осматриваться, не умели вести воздушные бои. В небе Кореи эта дивизия продержалась всего 3 месяца, при этом она понесла тяжелые потери и вскоре была заменена.