Чтение онлайн

И несмотря на это — или как раз поэтому — в 1864 году они стали союзниками в войне против Дании, в которой борьба шла вокруг Шлезвиг-Гольштейна. Присоединение в то время принадлежавшего Дании Шлезвиг-Гольштейна был главным требованием немецкого национализма, как раз в качестве конкурентов в борьбе за Германию Австрия и Пруссия не могли обе не взяться за это дело, когда оно вдруг снова стало насущным. Уже в 1848 году дело доходило до вооруженных выступлений из-за Шлезвиг-Гольштейна. Конгресс государств в Лондоне тогда в конце концов решил, что Шлезвиг-Гольштейн должен оставаться в союзе с Данией, но только в персональной унии. Теперь же датский король умер, не оставив детей, различные наследники в Дании и в Шлезвиг-Гольштейне сделали персональную унию невозможной и Дания, не обращая более внимания на лондонский протокол, аннексировала Шлезвиг. Как государства, подписавшие лондонский протокол, Австрия и Пруссия в ответ на это выставили Дании ультиматум — отменить аннексию. 1-го февраля 1864 года началась война.

При атаке на Дюппелерские укрепления война дала прусской армии первую возможность продемонстрировать свое качество, восстановленное путем военной реформы короля Вильгельма. Но это было самое незначительное. В военном смысле в войне двух великих держав против маленькой Дании нельзя было добыть много славы. Трюк состоял в том, чтобы устранить вмешательство других великих держав, которыми были все подписавшие лондонский протокол, из которых в особенности Англия приняла сторону Дании. Удалось избежать интервенции, частично благодаря искусному сдерживанию Бисмарка. Он требовал (к вящему негодованию немецкого общественного мнения) — ни в коем случае не связывать тесно Шлезвиг-Гольштейн с Германией, а лишь строгого восстановления status quo — частично из-за упрямства, с которым Дания настаивала на противоречащей протоколу аннексии Шлезвига. Во всяком случае результат был таков, что Дания была вынуждена при молчаливом согласии всех государств уступить Шлезвиг-Гольштейн Австрии и Пруссии для совместного дальнейшего владения. Тем самым для Австрии не было достигнуто ничего полезного — что она должна была делать с изрядно от нее отдаленной землей Шлезвиг-Гольштейна? Для Пруссии же это не только была претензия на приобретение территории, но и прежде всего то, что более всего требовалось Бисмарку: яблоко раздора, из-за которого она в любой момент могла начать войну с Австрией.

Нельзя сказать, что он хотел этой войны при любых обстоятельствах. "К моей цели ведут множество путей", — выразился он позже. "Я должен выбирать их по порядку, причем самый опасный в последнюю очередь". Чего он хотел — так это роспуска Германского союза, который он расценивал как обременительные оковы для прусской политики, и неограниченного господства Пруссии в северной части Германии. Он был готов передать южную Германию под соответствующее австрийское господство. Если он мог достигнуть этой цели путем мирных переговоров с Австрией, то тем и лучше.

Разумеется, даже такого мирного соглашения о разделе Германии по реке Майн нельзя было получить без давления, и в течение двух лет между Датской войной и Немецкой войной Бисмарк неустанно работал над международной изоляцией Австрии. В России, с которой Австрия и без того находилась в постоянной конкуренции на Балканах, ему с этой целью было легко вести игру. С Францией дело было сложнее, поскольку у французского императора Наполеона III были свои планы. Он надеялся из войны между Австрией и Пруссией извлечь пользу для себя и в качестве цены за роль третейского судьи получить "компенсации" на левом берегу Рейна, возможно даже отодвинуть границу до Рейна. Дать согласие на это Бисмарк не мог и не желал, если он не хотел испортить отношения со своим вторым союзником, немецким национализмом; но он был вполне готов давать императору Наполеону смутные и сковывающие того надежды. Впрочем, Наполеон ожидал, что в австрийско-прусской войне проигравшей, которую он был готов спасти за высокую цену, будет Пруссия — ввиду соотношения размеров обеих противоборствующих сторон вовсе не безрассудное ожидание. Бисмарку также было ясно то, что война с Австрией может быть легко проиграна, по бумагам она даже так и должна была быть проиграна. Австрия все еще была большей и более сильной. Это заставляло его медлить, как и его общее нерасположение к войне, которое в основном основывалось на том, что в войне политика всегда находится в опасности быть отодвинута на второй план военными соображениями. Хотя Бисмарк никогда не боялся войны как крайнего средства политики, но всегда старался по возможности её избежать. Это относится к войне 1866 года и в ещё большей степени к войне 1870 года.

В противоположность к 1870, в 1866 году у него все же были цели, которых нельзя было достигнуть без военного риска и угрозы войны, и угроза войны придала мирным предложениям, сделанным им Австрии, силу убедительности. Трижды между Пруссией и Австрией происходило нечто, что можно назвать мирными переговорами перед войной: в Шёнбрунне в 1864 году, в Гаштайне в 1865 и еще раз совсем незадолго до начала войны в 1866 году в Вене ("миссия Габленца"). Только лишь в Гаштайне был по крайней мере достигнут частичный результат — раздел Шлезвиг-Гольштейна: Шлезвиг отходил под прусское, а Гольштейн под австрийское управление. Но обеим сторонам было ясно, что это означало в лучшем случае перемирие, но не мир. Ведь в действительности события разворачивались не по поводу деления Шлезвиг-Гольштейна, а вокруг раздела Германии между Австрией и Пруссией. Австрия для этого была готова гораздо меньше, поскольку Бисмарк в своей борьбе за Германию все время сотрудничал с националистами и с демократами — соглашение, которого Австрия по всей своей природе не могла повторить. Уже в своих переговорах с Австрией Бисмарк требовал избрания немецкого парламента по равному для всех избирательному праву. Правда, парламент должен был быть с ограниченными полномочиями: важные вопросы внешней и военной политики должны были решаться на юге Австрией, а на севере Пруссией. Однако свободно избранный всегерманский парламент, которого требовал Бисмарк, даже если бы в выборах могли участвовать австрийские немцы, означал революцию, а требование соглашения с революционными силами, да к тому же еще под угрозой войны, Австрия восприняла как неприемлемое. В конце концов Австрия первая потеряла терпение и провела мобилизацию. Вопрос "кто виноват в войне" 1866 года таким образом остается открытым. Определенно известно лишь одно: в больших политических спорных вопросах, которые в конце концов привели к войне, Пруссия была нападающей стороной, а Австрия защитником существующего положения дел. В самой же войне Пруссия осталась победительницей: победительницей по причине внезапности.

"Мир рушится!", — воскликнул папский кардинал-секретарь, когда он прочел сообщение, что Пруссия 3-го июля 1866 года в величайшем сражении столетия под Кёниггрецем наголову разбила объединенные войска Австрии и Саксонии. Что имело большее значение: для императора Наполеона III под Кёниггрецем также обрушился мир. Вся его политика была построена на вероятности поражения Пруссии: тогда он спасет Пруссию от окончательного крушения и получит за это свою цену. Через победу Пруссии он, и с ним вся политическая Франция, почувствовал себя в определенной степени обманутым, и это объясняет возникновение удивительного лозунга: "Месть за Садова" ("Садова" [58] — французское обозначение для сражения под Кёниггрецем), который во французской политике после 1866 года превратился во всеобщий девиз. Французско-прусское соглашение до 1866 года — всегда бывшее соглашением с задними мыслями с обеих сторон — теперь в любом случае одним ударом было закончено. Наполеон бросился в объятия к Пруссии-победительнице.

Он публично объявил свое вооруженное мирное посредничество и отправил своих посланников в прусскую ставку. Положение победителя под Кёниггрецем неожиданно стало тем самым чрезвычайно угрожающим: если он отклонит французское посредничество, ему будет грозить непредсказуемая война на два фронта; если он его примет, это будет ему стоить территориальных уступок по Рейну — и симпатий немецких националистов. Единственным выходом был немедленный мир с Австрией.

Бисмарк выбрал этот выход, и результатом для Австрии стало заключение самого, пожалуй, великодушного мира из всех, что заключались между победителями и побежденными: никаких уступок территорий, никаких контрибуций, немедленный возврат военнопленных, немедленный уход из всех оккупированных территорий. Настоять на таком мире стоило Бисмарку немалых пререканий с его королем, которые привели его на грань самоубийства. Ему не удалось убедить короля в необходимости "столь постыдного мира". Но в конце концов он смог настоять на своем. На всем его совершенно удивительном жизненном пути этот кризис, произошедший в последние дни июля 1866 года в моравском замке Никольсбург, был одним из самых значительных.

Не менее великодушными были мирные договоры с южно-немецкими государствами, которые все сражались на стороне Австрии против Пруссии и проиграли: им тоже не пришлось (за одним незначительным исключением в Гессен-Дармштадте) ни отдавать территории, ни платить контрибуции, и они тоже остались неоккупированными. От них потребовали только военного союза с Пруссией — и он был с легкостью одобрен. В остальном же они теперь стали впервые и единственный раз в своей истории независимыми, полностью суверенными государствами. У них не было больше, как до 1806 года, Священной Римской империи германской нации, как крыши над головой, и равным образом у них не было Германского Союза, как с 1815 года. Объединение в новый "Южно-германский Союз" было бы им, если бы пожелали, недвусмысленно позволено, но обычая к такому объединению у них не было. То, что об австрийском владычестве на юге Германии больше не было речи, могло быть для них только правильным.

И тем решительнее действовал Бисмарк в Северной Германии. Ведь расширить Пруссию в Северной Германии собственно и было целью Бисмарка в войне, и это он воплотил теперь в жизнь радикальными аннексиями. Шлезвиг-Гольштейн, Ганновер, Курфюршество Гессен ("Кургессен") и Гессен-Нассау — все стали прусскими провинциями. До той поры свободный город Франкфурт, с которым впрочем единственным из оккупированных территорий во время войны обращались жестоко (под угрозой разграбления была наложена огромная контрибуция, бургомистр покончил жизнь самоубийством), тоже был присоединен к Пруссии. Пруссия теперь достигла наибольшего и окончательного расширения во всей своей столь богатой на завоевания и приобретения территорий истории. В своих государственных границах она заключала почти всю северную Германию, и в целом следует отдать ей должное, что она хорошо усвоила огромные аннексии. Еще раз — в последний раз — доказали свою состоятельность её прежняя территориальная эластичность, её талант — любую "потенциальную Пруссию" сделать приемлемой через прусское правление путем хорошего управления, крепкой законности и расчетливой терпимости. Только в Ганновере еще в течение десятилетий сохранялась оппозиция династии Вельфов.

Собственно, это соответствовало прусскому стилю — проделать всю эту работу и вобрать в себя оставшиеся северо-немецкие земли и земельки; но не могла же Пруссия столь же легко аннексировать своих партнеров по союзу — Мекленбург, Ольденбург, Ганзейские города и множество малых государств Тюрингии. Что же касается Саксонии, которая в списке аннексий Бисмарка стояла в первых рядах, то для нее Австрия в мирном договоре обусловила пощаду: Саксония смело сражалась вместе с Австрией под Кёниггрецем и потеряла много крови. Возможно, для Пруссии было бы мудрее просто оставить в покое Саксонию и северо-немецкие малые государства; в крайнем случае потребовать от них, как и от южных немцев, заключения союзных договоров. Они не могли стать опасными для большой Пруссии 1866 года; многие из них были теперь только лишь вкраплениями в территорию Пруссии. Но ведь Бисмарк вошел в союз с немецким национализмом. Он должен был что-то предложить немецким националистам, что они могли бы рассматривать по крайней мере как плату за объединение Германии. Кроме того, он обещал им свободно избранный немецкий парламент — немецкий, вовсе не прусский. Демократизировать Пруссию — это было последнее, к чему он был бы готов. Он был обречен на какой-то выход из положения и он придумал Северо-Германский Союз.

Северо-Германский Союз был достопримечательным образованием. Пруссия одна после аннексий 1866 года насчитывала 24 миллиона жителей, все остальные 22 члена Северо-Германского Союза вместе насчитывали шесть миллионов. Некий прусский либерал говорил о "совместном проживании собаки со своими блохами". Тем не менее, номинально 22 малыша были равны одному великану, поскольку Северо-Германский Союз был союзом государств. Но он получил "рейхстаг", избранный на всей территории Союза по всеобщему равному избирательному праву, — парламент со значительными законодательными и бюджетными правами; таким образом это было союзное государство. Также оно должно было представлять собой такую структуру, в которую когда-нибудь, когда того потребует ход событий, могли бы быть включены южно-немецкие государства. Сама же Пруссия однако при всех обстоятельствах должна была оставаться неизменяемой, такой, какой она была. Задача квадратуры круга.