Чтение онлайн

— Вы, кажется, недовольны? — удивилась Зина. — А мне казалось, вы, наоборот, должны радоваться, что теперь будете стоять в Стрижах. Аэродром вам знаком, вы лично там уже садились…

Башенин, уже уняв в себе удивление, поспешил нужным уточнить:

— Садился, только не по своей воле…

— А потом у вас там есть добрые знакомые…

— Знакомые? И даже добрые? Интересно — кто же?

— Девушка с метеостанции по имени Настя. Настя Селезнева, если не ошибаюсь…

Чего-чего, а вот этого услышать сейчас от Зины Башенин никак не ожидал. О Насте Селезневой, этой гордячке и недотроге из Стрижей, как он ее тогда окрестил, он, кажется, никогда никому на аэродроме не говорил, не говорил даже Глебу Овсянникову, а тем более этой Зине. Не такая уж это была встреча, чтобы о ней кому-то рассказывать, лучше язык откусить, чем рассказывать такое. Так что знать об этой Насте с метеостанции и о том унижении, какое он по ее милости там испытал, на аэродроме не должна была ни одна живая душа. Да и сам он о ней, об этой Насте, если говорить честно, тут же начисто забыл, как только улетел тогда оттуда, — было не до Насти. Хотя нет, забыл, пожалуй, не совсем, раза два все-таки вспоминал. Но вспоминал так, просто как случай, каких в жизни немало, и ничего при этом не испытывал — ни обиды, ни злости, кроме разве легкого смущения и сожаления, что получилось у него тогда с этой Настей все же, конечно, не так, как бы надо, что выглядел он тогда в ее глазах далеко не лучшим образом. И все, дескать, из-за того, что эта Настя оказалась такой гордячкой и недотрогой. Он даже после убедил себя, что эта Настя вообще-то ничего особенного из себя и не представляла, что никакая она не красавица, а самая что ни на есть обыкновенная, ну разве чуть смазливая девица, каких на фронтовых аэродромах полным-полно, только возомнила, мол, о себе слишком много, вознеслась…

Однако сейчас, когда его собеседница упомянула имя этой Насти, да еще назвала эту Настю его доброй знакомой, он почувствовал уже не возмущение и обиду, а ту приятную взволнованность, которая всегда немножко сродни удовлетворенному самолюбию и тщеславию и заставляет приливать кровь к вискам и повышает пульс. И еще он почувствовал, что назвала Зина имя этой Насти Селезневой неспроста, как и весь разговор этот завела она тоже неспроста, что за этим, несомненно, что-то кроется, и, может, кроется уже что-то более значительное и интересное, чем то, что она сказала, хотя и то, что она сказала, тоже было не лишено интереса и значения, тоже дало пищу для начавшего разыгрываться у него воображения. Выходило, надо взять себя в руки, не показывать, что это тебя удивило, а тем более заинтересовало, и подождать, что будет дальше.

А дальше было то, что в первый миг ему показалось вообще неправдоподобным, чуть ли не глупой шуткой, и заставило с укором посмотреть собеседнице прямо в глаза и неодобрительно покачать головой.

Собеседница же сказала, чуть приглушив голос, следующее:

— Между прочим, товарищ лейтенант, эта Настя с метеостанции знает, что вы туда летите…

— Ну и что?

— Она вас там ждет.

— Ждет? Меня? С чего бы это?

— Не догадываетесь?

— Как же я могу догадаться? Я же не колдун и не ясновидящий.

— Для чего девушки ждут парней? Во всяком случае, она интересуется вами, а раз интересуется, значит, рассчитывает на вас.

Конечно, Зина, как он знал, была девушкой с воображением, фантазии ей было не занимать, да и шутить она при случае умела, как никто из ее сверстниц, — тонко и изобретательно. Но на этот раз Башенин посчитал, что шутить вот так, как пошутила Зина сейчас, было не только не красиво, но и не умно, тут она явно хватила через край. А коли так, то лучше всего весь этот разговор, пока она не выкинула еще чего-нибудь похлеще, вообще прекратить и начать наконец смотреть кино, раз он пришел, тем более что фильм был про авиацию. Однако на кино его хватило ненадолго. Рассеянно понаблюдав за тем, как старенький биплан «ПО-2» прогревал мотор и потом пошел на взлет, наполнив землянку неистовым стрекотом мотора, он, словно этот стрекот пробудил его ото сна, вдруг стиснул собеседнице руку повыше локтя — с Зиной, на правах друга, он мог позволить себе такое — и потребовал:

— Ну-ка, голубушка, выкладывай все, что у тебя там в запасе еще есть. Хватит в прятки играть. Говори все, раз начала, ничего не утаивай. Да пояснее, без туману. А то не говоришь, а дымовую завесу пускаешь. Откуда, скажем, тебе известно про эту Настю и про то, что она, как ты тут соизволила выразиться, ждет меня в Стрижах?

— Господи, товарищ лейтенант! — удивилась Зина. — Да я и собираюсь рассказать вам все по порядку, для того и села рядом. Чего это вы вдруг? Мне думалось, вас обрадует, что вы будете стоять теперь в Стрижах, а вы, оказывается, недовольны, против этих Стрижей.

— Против или не против — это не твое дело, — отрезал Башенин. — Ты лучше говори, а не наводи тень на плетень.

— Сначала отпустите руку.

Он отпустил.

— Ну вот, давно бы так, — с облегчением вздохнула Зина и, снова понизив голос, потому что в последний момент они оба забылись и заговорили так громко, что на них стали оборачиваться, начала рассказывать.

И то, что она рассказала, Башенина окончательно выбило из колеи, и он долго не мог взять в толк, верить этой Зине или не верить.

Оказывается, девчата из БАО в Стрижах, узнав, что к ним на аэродром наконец-то прилетает полк, и прилетает отсюда, поинтересовались у здешних девчат, своих коллег, что, дескать, за ребята в этом полку, есть ли среди них такие, на которых стоило бы обратить внимание, иными словами, с которыми можно было бы познакомиться, и прочее. Здешние девчата, конечно, постарались, расписали их (наиболее достойных, разумеется, самых отчаянных, в том числе и Башенина, конечно, — последнее Зина подчеркнула не только голосом, но и жестом) так подробно, в таких живописных красках, что девчата в Стрижах теперь знали, какой из этих летчиков что из себя представлял: каком был с виду, симпатичный или так себе, серединка на половинку, рослый или коротышка, брюнет или блондин, как держал себя с женским полом и даже как летал и какие имел награды.

Башенина это не удивило. Он знал об этой способности девчат из БАО всегда быть в курсе всего, что бы ни делалось на аэродромах в радиусе действия дальнего бомбардировщика. Девчата на аэродромах первыми узнавали про все: про удачный или неудачный вылет в каком-нибудь полку, про новые назначения и присвоение очередных званий, про разложенный на посадке самолет, про то, что кто-то сел на «губу», а кто-то оказался сбитым. Связь была в их руках, вот они и использовали ее на полную катушку. Не зря же в авиации, намекая на такую вот связь, говорили: «Безобразие, нельзя чихнуть, чтобы тебе тут же со всех окрестных аэродромов не крикнули в ответ: будь здоров!»

Не удивило, а только позабавило Башенина и то, что девчата в Стрижах, как сообщила далее Зина, успели уже, оказывается, и поделить между собой этих, облюбованных ими, летчиков, поделить, конечно, соответственно своим вкусам и наклонностям, своим идеалам, так сказать: одна остановила выбор на одном, другая — на другом, и теперь волнуются, что из этого получится.

— Рая Воронкова, например, тоже связистка, как и я, — сочла нужным Зина затем перечислить этих девчат из Стрижей, — девушка, говорят, интересная, только страшно суматошная, но все равно, говорят, хорошая, так эта Рая знаете с кем была бы не прочь познакомиться? В жизнь не угадать, товарищ лейтенант: с летчиком из вашей эскадрильи Козловым.

— Чего же тут особенного?

— Так Рая — чисто огонь, а этот Козлов воды не замутит. Больно уж смирен.

— Смирен? Это он с виду только смирен, — посчитал своим долгом вступиться за товарища Башенин, словно это заступничество сейчас могло иметь какое-то значение.

— А если Рае, когда он прилетит туда, он не понравится? Может ведь случиться такое? Тогда как?

— Тогда эта твоя Рая стопроцентная дура, — отрезал Башенин. Потом полюбопытствовал: — Ну, а сам Козлов как к этому относится? Ему говорили об этой Рае?