Чтение онлайн

— В штабе разговор был, при мне лично. Приходил замполит, разговаривал с политотделом воздушной армии. Сама слышала. Оттуда передали, что в составе делегации находится мать летчика здешнего полка лейтенанта Башенина. А вы говорите — путаешь. — Потом, как бы решив выложить еще один козырь и тем уже окончательно сокрушить недоверие девчат, добавила: — Если хотите знать, так замполит сказал даже как ее звать — Елизавета Васильевна. Я запомнила. И на митинге она будет выступать. Вот! — И только после этих слов, словно сказала что-то запретное, Сонина вдруг испуганно посмотрела на Настю.

Девчата тоже невольно перевели взгляды на Настю и тоже как-то неловко присмирели.

Настя же, услышав эту новость, как стояла, согнув спину под умывальником, так и не распрямлялась, словно ее хватил паралич. И стояла так долго и, казалось, не дышала. Она еще по тому, как ворвалась в землянку эта тихоня Сонина, почувствовала, что это неспроста, что ее появление несет ей беду. Уже сам хлопок двери заставил ее внутренне подобраться и повременить умываться, хотя ничего такого в этом вроде не было, так хлопали дверью многие, в том числе и сама Настя. И все же хлопок чем-то ее насторожил, а когда она услышала, что сказала Сонина, а следом еще и увидела на себе перепуганные взгляды девчат, обессиленно разжала руки, послушала, как вода стекла с ладоней в железное корыто, и начала бледнеть. И бледнела долго и как-то болезненно, островками, а лоб так и не захотел бледнеть, остался розоватым.

Девчата тоже выглядели в этот момент, пожалуй, не лучше, чем Настя, особенно тихоня Сенина. Эта тоже, как только выговорилась до конца, начала бледнеть как бы в знак солидарности с Настей, тоже как-то не сразу, а выборочно, от шеи к вискам, потом снова к шее. И непривычно тихо стало в этот миг в землянке, и в этой тишине неприятно было слышать, как в ведро под умывальником с оглушительным звоном капала вода.

Первой пришла в себя от этой новости сама же Настя. Распрямив наконец спину, она проговорила, причем таким тоном, словно о себе в этот миг она не думала и вообще была тут, во всей этой истории, ни при чем:

— Господи! Каково же это будет матери узнать, что сына ее нет, что он сбит. Как же так, она приезжает, а сын сбит? Всего каких-то пять дней. Уж лучше бы ей, наверное, не приезжать. Что же теперь будет?..

Девчат это и удивило и не удивило, но никто из них не шелохнулся после этих Настиных слов, никто не поддакнул ей в знак согласия, не покивал головой, как никто и не возразил, хотя видно было по их физиономиям, что ожидали они от Насти сейчас вовсе не этих слов, не о матери лейтенанта Башенина, а о том, как быть ей самой, раз так все неожиданно обернулось. Но девчата не знали, что в первый миг, как только тихоня Сенина выложила эту ошеломляющую новость, Настя как раз и подумала сначала о себе, и подумала со страхом, потому что все ее вчерашние благие намерения теперь летели кувырком, ее собственное положение теперь запутывалось окончательно и выхода из него она уже не видела никакого, разве как только головой в омут. Но когда она вслед за этим представила себе еще на миг и мать лейтенанта Башенина, представила ее уже прилетевшей на аэродром, окруженной летчиками и выслушивающей в скорбном молчании печальную весть о судьбе сына, собственные страхи Насти как-то потускнели, отошли на задний план, и она уже забеспокоилась о матери Башенина, а не о себе. Она почему-то подумала, что эта бедная женщина должна быть старой и беспомощной, с уставшим морщинистым лицом и плотно сжатыми бескровными губами, в темной одежде и обязательно в платке, повязанном, на бабий манер, узлом под подбородком, и этот ее вид только усилил Настино представление о ее горе. Она уже не сомневалась, что мать лейтенанта Башенина упадет, когда услышит, как только сойдет с машины, что стало здесь с ее сыном, схватится за грудь старческими руками и упадет без крика как подкошенная, прямо тут же, на аэродроме, где должен состояться митинг, на глазах у всех, и никакого тогда митинга не будет, а будет санитарная машина, врач и чувство общей вины.

Вот это-то, о чем подумала Настя и что отозвалось в ее душе острой болью, и заставило ее сейчас заговорить не о себе, а о несчастной женщине, которую она никогда в жизни не видела, но горе которой представила так отчетливо, что невольно приняла его как собственное.

— Подумать только, — сокрушенно повторила она, — приехать за столько верст, чтобы узнать, что сына уже нет. С ума сойти можно. Бедная женщина. Ну как же это она? Сердце-то не каменное. Да тут и каменное не выдержит… Да, кстати, — повернулась она затем к тихоне Сониной и спросила с надеждой в голосе: — Когда замполит разговаривал с политотделом армии, он сказал, что лейтенант Башенин сбит?

— Сказал, — потерянно ответила Сонина, словно это случилось по ее вине. — Только там и без него уже знали, что сбит.

— Как так?

— Знали — и все, — нерешительно повторила Сонина, потом добавила так же потерянно: — И мать Башенина об этом, по-моему, знает. Я так поняла из разговора. Замполит еще удивился и несколько раз переспросил.

Настя сразу не могла взять в толк — лучше это или хуже, что знает, потом пришла к выводу, что лучше.

— Ну ладно, знает так знает, — согласилась она и снова спросила: — О чем они еще говорили?

— Кто? Замполит? — немножко подрастерялась Сонина от этого ее вопроса. — Да все больше о митинге. В политотделе интересовались, где будет митинг. Замполит сказал, прямо на аэродроме, у самолетов.

— Значит, митинг не отменяется?

Насте почему-то казалось, что митинг будет отменен — сейчас, дескать, раз такое дело, не до митингов. Но не удивилась, когда Сонина ответила, что митинг не отменяется. Потом эта же Сенина добавила как бы в порядке аргумента за этот митинг:

— Мать Башенина на нем будет выступать, я уже говорила. Как же без митинга? А всего их в делегации трое — мать, значит, Башенина и двое мужчин.

Настя промолчала, затем спросила снова, видно, обеспокоенная чем-то своим:

— Не говорил замполит, кто она вообще-то, эта мать Башенина? Рабочая, служащая или сколько там ей лет?

— Что-то не помню, — призналась Сенина таким тоном, точно каялась в тяжком грехе. — Я так волновалась. Кажется, не говорил. Он только сказал, что митинг будет с утра, как приедет делегация. И ушел. Потом, наверное, полк полетит на задание. Об этом он тоже говорил…

Девчата слушали этот разговор молча, не шибко-то понимая, куда клонит Настя, до чего доискивается, но спросить открыто не осмеливались и реплик никаких тоже не подавали, боясь этим обидеть ее. Но они были уверены, что Настя только зря теряет время, расспрашивая о том, сколько лет матери лейтенанта Башенина и кто она такая, вместо того чтобы подумать, как она сама теперь будет выпутываться из того положения, в котором очутилась с ее приездом. Ведь летчики наверняка, как только мать Башенина прибудет на аэродром, не преминут ей сообщить, хотя бы даже в порядке своеобразного утешения, что у ее сына здесь, оказывается, нашлась нежданно-негаданно симпатичная двоюродная сестра, которая тоже сейчас из-за него не находит места. Ну как же тогда тетушке не поспешить обнять эту свою симпатичную племянницу и не поплакать с нею вместе над постигшим их горем? Девчата сейчас переживали за Настю еще и потому, что чувствовали и свою вину за случившееся. Ведь это, в общем-то, они уговорили ее тогда продолжать называться сестрой Башенина, это они как бы ненароком все время подливали масла в огонь, и вот сейчас, когда все это неожиданно должно было всплыть наружу, да еще при таких трагических обстоятельствах, заволновались уже не на шутку.

А Настя будто оделась в броню, о себе, о своем щекотливом положении не пробовала даже заикнуться, и девчата, не зная, что подумать, как теперь быть, продолжали стоять тут, возле нее, словно посторонние, в полном молчании и терпеливо слушали, как она терзала своими вопросами бедную тихоню Сенину, пока в землянку не возвратилась Глафира и не разогнала всех по своим местам.

— Делегация уже здесь, после завтрака митинг, а они еще не умыты и не одеты, — напустилась Глафира. — Дисциплину забыли? Быстро по местам! И койки еще раз посмотреть, и в тумбочках. Чтобы комар носа не подточил. Смотрите у меня, если что не так, из нарядов до конца войны не вылезете. Так и знайте.

Пристыженные девчата снова схватились кто за тряпки, кто заправлять койки, кто умываться. Подставила наконец свое лицо под рожок умывальника и Настя. Но умывалась уже без наслаждения, как бы по нужде, хотя и с обычной тщательностью. Причесывалась, дождавшись очереди возле зеркала, тоже без особой придирчивости и не очень долго. Но, оглядев себя в зеркало, осталась довольна — из зеркала на нее глядела нисколько не перепуганная, а вполне спокойная, даже привлекательная девица, только вот глаза у этой девицы были сейчас чересчур печальные. И все это время, пока и умывалась и причесывалась, она упорно молчала, хотя кое-кто из девчат, в особенности Раечка Воронкова, и пытались с нею заговорить, намекая, что они понимают ее положение и готовы помочь ежели что, только, дескать, говори, что надо делать. Но Настя упорно молчала, и лишь Клавдии, это уже когда все девчата вышли из землянки, чтобы становиться в строй, на ее замечание: «А ты держишься молодцом, Настя», — ответила шепотом, чтобы не услышали другие: