Прямой эфир
Шрифт:
Неясно, о какой переправе бредил он и о ком, летающем на стреле, – но имена, названные следом, кое-что говорили, конечно.
«Преданные проводники, предавшие пироманов» – Луций Варий, Макс Брод, Дмитрий Набоков: каждый из них, в свое время, ослушался того, чьему гению верно служил много лет.
Вергилий (посреди золотого века Августа) просил друга Вария уничтожить «Энеиду», если не успеет отделать ее, и уже при смерти все требовал принести свой книжный ларец, чтобы сжечь самому. Кафка завещал Максу Броду истребить, за вычетом нескольких рассказов, почти все свои сочинения: великие романы, «Превращение», афоризмы. Набоков велел жене и сыну Дмитрию, если не успеет завершить работу, сжечь «Лауру и ее оригинал» – эту квинтэссенцию русской прозы: воспоминание, полное снов, или сновидение, сотканное из воспоминаний…
И впоследствии, как известно, все трое предпочли грех посмертного непослушания греху книгосожжения. Каждый – в свое время – нарушил слово, данное обожаемому пироману, ради того, чтобы стать преданным проводником книги – тем, кто переправил ее сюда, через испепеляющие границы. Можно ли вообразить, какие кошмары ожидали их, засыпавших почти еженощно с шедевром гения на руках и последней, разрушительной волей того же гения в голове?
Поминая троих душеприказчиков в первых же строках, Иосиф – очевидно и намеренно – указывал на что-то подобное, нечто такое, что почему-либо подлежало истреблению, но было, однако же, сохранено. И все послание – с самого начала, до последнего слова – писалось как путеводитель, ведущий к тайнику, где было спрятано это нечто.
Понятно, что сокрытое так или иначе касалось мира сновидений, о чем последовательно и подробно рассказывала вторая записка. Но где – даже предположительно – мог бы располагаться тайник и, главное, – какое сокровище мог бы укрывать – оставалось непроницаемым.
Какие круги – в городе Котор – нужно было пройти за «девять вечеров и еще один вечер», чтобы оказаться в некой «кузнице звука», которая одновременно была бы «гончарней и винокурней»? И что, собственно, должен был найти вошедший туда – «всадник, и мастеровой, и Maitre de Chais»? Книгу, спасенную от воровского бледного огня?
Но все эти «сосуды и стоки», «изливы канавок» и «задвижки в давильне» – все это напоминало, скорее, какую-то средневековую алхимию, приготовление тайной тинктуры. Словно бы, блуждая по кофейным лабиринтам, Иосиф вдруг обнаружил где-то или изобрел заново нечто вроде «сомы-хаомы» – какой-нибудь мескалиновый коктейль, пейот, очередной «эликсир грез». А потом возомнил себя в один миг Олдосом Хаксли, Кастанедой, Шульгиным и решил зашифровать, оставить для русских потомков ключи к иным «дверям восприятия», сочинить новый травелог по Икстлану?
Вторая записка как будто бы ясно опровергала это.
Поспешно, но недвусмысленно она предостерегала от путаницы и указывала, откуда и куда ведет речь Иосифа.
«…Ivory and Horn. Рога трубят… Вергилий повит под дуду Гомера… Врата правды – ворота роговые…»
Дан довольно быстро добрался до этих «ворот» – до этого тысячелетнего предания и разыскал цитаты-подсказки.
В конце шестой книги «Энеиды» Вергилий сообщает своему герою, покидающему царство теней:
Двое ворот открыты для снов: одни – роговые,В них вылетают легко правдивые только виденья;Белые створы других изукрашены костью слоновой,Маны, однако, из них только лживые сны выпускают…Но Вергилий – торопится намекнуть Иосиф – сам, в свою очередь, цитировал Гомера: о тех же воротах напоминает Пенелопа Одиссею – пока еще не узнанному, укрытому чужим именем, – вспоминает, умоляя чужестранца истолковать ее сон, прежде чем устроить на утро смертельное состязание для женихов.
Однако Иосиф, очевидно, спешит.
Не нужно бояться, предупреждает он кого-то, но и путаться нежелательно, и вот вход в ворота роговые: сновидения, и правда их.
Но и здесь, и снова он почему-то опасается говорить прямо, и речь его опять начинает описывать круги, словно глухонемые письмена Фестского диска.
Ясно только, что не о рецептах психоделиков, не о каком-нибудь зелье царицы Кирки идет кругом эта речь и уж, конечно, не о плутовских изобретениях Кастанеды или бесчисленных школах «управляемых сновидений».
Да и не затеял бы Иосиф таких словесных плясок ради нескончаемых «нырков онейронавтов» – всей этой туристической пошлости, куда может окунуться любой юнец в привокзальном киоске или на дюжине сайтов.
Нет-нет, как бы спотыкается второпях Иосиф, не о том речь – и тут же добавляет, что «Онейрокритика» содержит некое сокровище, меж тем как толкование снов безнадежно. Он призывает на помощь – не себе, но адресату, скорее, – Борхеса, Стивенсона, Петра Успенского. Приводит в доказательство, едва ли не задыхаясь, нелепую математику Артемидора. И, наконец, резюмирует все, ради чего сооружалась вторая записка, простым и наглядным образом: важно не перепутать ворота, выбрать надежных проводников и не следует бояться…
Но потом и это кажется ему недостаточным.
Он набрасывает третью записку – самую короткую – на офисном листке, попавшемся под руку.
Невыносимым библейским тоном, совершенно ему не свойственным, он пророчествует о том, как «имеющий глаза» разглядит нечто, «давно закутанное даже в русской онейрокритике…». Он прилагает перечень книг (напечатанный, судя по бумаге, задолго до этого, по какому-то иному случаю) – как бы расширяя на бегу круг тех самых «проводников». И, подражая или вовсе уподобляясь легендарному Гуань Инь-Цзы, запечатывает конверты и укрывает за стенкой High Tower…
И все же – угрюмо бормотал Дан, – если на миг отвернуться от мысли о сумасшествии (пронзительной, как стрела), разве нельзя было найти всему этому иное, разумное объяснение?
Он старался припомнить свои бессонные странствия по развалинам умозрительной библиотеки Иосифа и другие открытые источники: бесконечные каталоги онейрокритиков и соблазнительные обзоры Патриции Гарфильд, скажем, или маркиза д’Эрве де Сен-Дени. Он пытался вообразить то единственное, улетучивающееся послание, которое могли бы составить, вместе с записками Иосифа, эти всемирные путеводители «по чарам и сновидениям».
И ничего внятного, естественного, земного так и не представлялось…
Разгадка же – торопливо подсказывают нам – выскользнула внезапно (почти как всегда) чуть ли не из-под самой поверхности слов. Или не разгадка, а нечто вроде гипотезы крылатой – нечто такое, во всяком случае, что могло бы объяснить если не все, то многое, – и не выпархивало бы в мгновение ока от одного лишь пристального взгляда рассудка.
А всего-то и нужно было – усмехнулся Дан – прислушаться к словам Иосифа о совпадениях и вглядеться в полубредовое бормотание чисел и букв в его записках.