Чтение онлайн

Отец объяснял нам с Минькой, как называются столярные инструменты. Рубанок и фуганок, долото и стамеска, ножовка и тиски, двуручная пила и отвес - до сих пор помню эти названия. В детстве казалось, что отвес - этот тяжелый заостренный цилиндрик на длинной веревочке - вообще самый необходимый инструмент! Помню, как родитель с ним работал. Он специально для него долго подбирал прочный и гладкий шнур, который продергивал в специальное отверстие. А потом я завороженно следила, как на стенах создается ровная разметка. Это был целый ритуал, в котором сначала участвовала мама, а позже и мы с Минькой. Сначала весь шнур натирался цветным мелом. Затем глава семейства становился на табуретку, прижимал бечеву к линии соприкосновения потолка и стены и регулировал нужную длину. Когда отвес успокаивался, мама фиксировала его в нескольких сантиметрах от пола.

И вот тут - самое интересное! Отец оттягивал натянутый шнур, резко отпускал, и тот ударялся о стену, пропечатывая на ней идеальную цветную линию. С этой линии начиналось многое: и ровная побелка валиком с продавленными узорами, и укладка печи в три или пять колодцев (отец и здесь был мастак), и обшивка дома досками.

Как бы-то ни было, но отец был аккуратистом в столярном ремесле. Уже с 4 лет он учил Мишу пилить, строгать и забивать гвоздь в три удара. Мне все это тоже было интересно. Уж точно гораздо интереснее уборки дома или мытья посуды! Иногда Минька отлынивал, а я упорно училась строгать рубанком или орудовала наждачной бумагой, доводя до гладкости какую-нибудь деталь.

Да-а, верстак!.. Солидным пьедесталом подпирал он старую раскидистую вишню: после цветения она скидывала на него свое белоснежное оперение, а осенью забрасывала охапками желто-охряных листьев. А летом, когда родители не видели, мы с братом на него забирались. Выискивали среди зарумянившихся вишенок спелые - нередко наедались недозревших. Потом наступало время багряного изобилия. Вишни в саду собирали так много, что мама не успевала варить варенье. Да и сахару на него уходило много. Домашнее производство компотов и разносолов в стеклянных банках начнется только в 70-х. Поэтому матушка высыпала собранный урожай на пологую крышу веранды. А потом высушенная вишня раскладывалась в марлевые мешочки, чтобы зимой превращаться в компот.

Как-то в гости приехала из ближайшей деревни родственница и привезла огромную корзину спелой вишни. Я смотрела то на эту корзину, то на, засыпанную ягодами красную крышу, и думала, а зачем нам еще. Мы тогда так наедались вишней, что не могли на нее смотреть. Правда, деревенская тетушка тоже поняла неуместность такого подарка и продала свой урожай на рынке.

А вот яблонь в нашем саду не было. Видно поэтому однажды осенью, когда уже вишня давно была собрана, а листья на деревьях превратились в цветистое солнечно-оранжевое великолепие, возле ворот остановилась лошадь с телегой. И эта телега была доверху наполнена белыми яблоками с розоватыми бочками.

Седой дед в серой косоворотке и широких штанах, заправленных в кирзовые сапоги, держал в руках вожжи; родители набирали яблоки в корзины и заносили в дом. А мы с Минькой созерцали старую лошадь, которая временами встряхивала спутанной гривой и поглядывала на нас огромными карими грустными глазами.

Яблоки потом долго лежали у нас под кроватью, наполняя всю комнату благоуханием осеннего сада – этого неописуемого сочетания запахов прелой листвы, меда, мяты и маттиолы. Маттиола всегда росла возле нашего крыльца. Она, такая невзрачная днем, вечерами раскрывала свои простенькие фиолетовые соцветия и одаривала округу изумительным фиалковым ароматом.

Да, Льгов, - это, конечно, Минька! Там в дошкольном возрасте мы всегда были вместе, даже в детский сад ходили в одну группу. В детском саду мне совсем не нравилось, а тихий час был настоящим испытанием.

Спальная комната, полностью заставленная детскими кроватками, казалась необъятной. Кровати с высокими металлическими грубыми спинками и сетчатым дном стояли впритык по две. Соединенные с такой же парой спинками, кровати представляли собой четырехместные островки. Между этими островками были настолько узкие проходы, что даже мне - четырехлетней - они казались маленькими.

Высоченные потолки; кровати, выкрашенные в белый цвет; белоснежное белье, белые побеленные стены… Даже окна были занавешены белой бязью. И большая толстая суровая воспитательница в белом халате, которая учила нас правильно засыпать. Она приказывала всем повернуться на правый бок, а сложенные вместе ладошки положить под щеку. Помню, что никто не смел ослушаться, так как эта громогласная тетя сразу вытаскивала нарушителя из постели и ставила в угол.

А я никак не могла уснуть в таком положении, мне все время хотелось перевернуться на живот и спрятать руки под подушку. Ладошки под щекой затекали от неподвижного лежания, а воспитательница никуда не уходила и строго за всеми следила.

Мы часто переезжали. В детский сад мы пошли после очередного возвращения во Льгов. Деньги от продажи дома были потрачены на переезды. И когда мы снова вернулись, то жили в какой-то неуютной, кое-как обставленной, квартире.

До того, как мама устроила нас в детский сад, она уходила на работу, а нас закрывала на замок. В обеденный перерыв забегала на пару минут проверить, все ли у нас в порядке. А в виде перекуса оставляла на двоих банку сгущенного молока с пробитым отверстием, по паре больших ломтей темного хлеба и по стакану компота или киселя. Напиток почти сразу выпивался. А вместо того, чтобы намазать сгущенным молоком хлеб, как заставляла мама, мы с Минькой по очереди прикладывались к банке. Причем гораздо основательнее прикладывалась я. Хлеб понемногу откусывался по краям, но почти весь оставался нетронутым.

Матушка решила нас обхитрить и стала сама намазывать сгущенкой хлеб, а банку прятала. Мы и тут пошли обходным путем. Жестянку в голубом обличии мы нашли почти сразу: высоко на буфете в дальнем углу. Благо кухонный стол стоял совсем рядом. Так что, приставив табуретку к столу и вскарабкиваясь на него, я легко дотягивалась до вожделенной банки.

Опустошив некоторую часть тягучей вкусноты, мы возвращали банку на место. Брат сначала честно съедал положенную ему хлебную пайку с намазанной сгущенкой. Я же поступала по-другому: аккуратно обгрызала всю сладкую верхушку, а оставшийся хлеб прятала за батарею. Когда Минька заметил мою хитрость, то стал поступать также. Мама приходила с работы и хвалила нас за то, что мы все съели.

Все открылось во время генеральной уборки, когда мама решила помыть батареи, и обнаружила за ними целый склад готовых сухарей. Потом вскрылась история с банкой.

И еще некоторые другие неприличные вещи. Как-то Минька решил прогуляться по обеденному столу, что стоял впритык к подоконнику, без штанов.

Низкое окно выходило на оживленный тротуар, ведущий к вокзалу. Так что бесштанного малолетнего хулигана увидели не только незнакомые прохожие, но и, проходившая мимо, соседка. Она и рассказала маме об этом безобразии.

В общем, было стояние в углу, запрет на все сладкое и на сказки перед сном. Ну а на меня свалилось дополнительное наказание в виде аллергии: ноги покрылись красными волдырями, которые жутко чесались. В больнице врач спросила маму, что я ела в последнее время, и поставила диагноз - авитаминоз. Слова «аллергия» в советских поликлиниках того времени почему не существовало. Я пила какие-то порошки, по ночам расчесывала свои болячки до крови, а сгущенки нам долго-долго не покупали. Мама что-то готовила; в определенное время приходила соседка, разогревала еду и нас кормила.