Чтение онлайн

– Ты собираешься требовать консула? – спросил Ник у Лассе.

– Нет, ни в коем случае. Я хочу остаться в России, – сказал он.

Вова тут же похлопал Лассе по плечу. С другой стороны его похлопал Кирилл Петрович.

– За это дело надо выпить, – предложил Гена и поднял тост за горячих финских парней.

На этот раз мы пили китайскую водку со змеей, найденную Шедевром в каком-то углу. Видимо, депутатскую заначку. Вова сказал, что такая водка в супермаркете стоит две с половиной тысячи рублей. Он все хотел попробовать, но денег было жалко, как и на сосиски, в особенности когда подсчитаешь, сколько на эти деньги можно купить бутылок нашей водки. Бутылка оказалась не такой уж большой, и в ней много места занимала змея и какие-то оранжево-красные ягоды. В результате всем досталось по наперстку. Но никто не расстроился – мы единогласно признали выпитую жидкость гадостью и воздали хвалу отечественному продукту. Лассе заявил, что русская водка – вообще его самый любимый напиток, как и у многих финнов, и вообще для них водка – это символ нашей страны. При слове «Россия» они как раз о ней и думают. Ник Хаус заявил, что удивился ее вкусу (еще во время распития с бывшим родственником Паскудниковым). В Америке водка не имеет вообще никаких привкусов. Наибольшее впечатление на американца произвела перцовка.

Потом мы разрезали змею на маленькие кусочки и тоже попробовали. Пришлось долго заедать очередной порцией макарон с тушенкой. Никак было не отделаться от мерзкого привкуса во рту. И как только китайцы пьют и едят эту гадость? И еще за две с половиной тысячи?!

Когда мы уже пили чай, за окном началось развитие событий. Подъехали две машины с поднимающимися люльками. С таких иногда устанавливают рекламу и чинят уличные фонари. Как мы вскоре поняли, машины раздобыли телевизионщики. Они встали под нашими (то есть депутатскими) окнами, в них залезло по два человека – репортер и оператор (судя по телекамере) – и люльки поплыли вверх.

Одна приближалась к кухонному окну, вторая – к залу, куда и рванула часть нашей группы. В кухне остались мы с Лассе, Ник Хаус и балерина с Иваном Васильевичем.

– Ник, плакат свой снимай! – крикнул Лассе.

– Это еще зачем?

– Да чтобы нас они лучше видели!

Я помогла Нику, и вскоре окно ничто не закрывало, не считая решетки, естественно. Но Ник плакат не выбросил, а держал перед собой, закрывая им свою грудь.

Репортером оказался Александр Паскудников, которого я теперь воспринимала почти как родного. Паскудников прижался носом к стеклу с другой стороны, и я увидела, как у него от удивления округляются глаза. Неужели этого журналиста еще чем-то можно удивить?

Хотя он, наверное, никак не ожидал увидеть бывшего родственника в квартире депутата.

– Ксения! – закричала я. – Паскудников здесь!

Вскоре к нашей компании присоединилась журналистка Болконская. Глаза у Паскудникова округлились еще больше. Ксения с мольбой простерла руки к Сашуле.

Сашуля в первую очередь был репортером, поэтому тут же освободил место оператору, который и заснял Ксению в непривычном амплуа – умоляющей о спасении страдалицы. А она напустила на лицо такое страдальческое выражение, словно ее тут заставляли вагоны разгружать. То есть квартиру убирать или мебель двигать.

Я помахала в телекамеру рукой. В кои-то веки в кадр попала! Пусть ученики посмотрят. Это поднимет мой престиж в их глазах. И если мама с тетей Светой по крайней мере увидят меня живой, то хоть чуть-чуть успокоятся. Потом у меня мелькнула мысль, и пока оператор снимал других, я быстро написала фломастером на очередном плакате депутата номер тети-Светиного мобильного телефона и показала его Паскудникову.

Видимо, он решил, что это мой. А может, и не решил, но в любом случае он тут же извлек из кармана трубку и, сверяясь с написанными мною на плакате цифрами, стал его набирать.

Потом Саша что-то сказал в трубку, затем долго слушал ответ. Потом еще что-то говорил, как-то странно на меня посматривая. Жаль, я не умею читать по губам.

Наконец Паскудников кивнул, связь отключил, трубку сунул в карман, посмотрел на меня, показал на наручные часы и поднял руки ладонями ко мне с растопыренными пальцами. Я это поняла как «десять минут».

Значит, тетя Света близко? Неудивительно. По крайней мере, они с мамой теперь знают, что я жива. Это – главное.

Вскоре люлька пошла вниз. Паскудников на прощание помахал нам всем рукой. Но мы считали, что его еще сегодня увидим. Он явно дождется нашего вызволения.

– Марина, морду намажь, – сказала Ксения. – У тебя косметика с собой?

– Карандаш для глаз и помада, – ответила я.

Ксения критически меня оглядела.

– Я где-то слышал, что сейчас в моде естественность, – заметил Лассе. – У Марины прекрасный, здоровый цвет лица и…

– Помолчи, – оборвала его Ксения.

– Это еще почему? – возмутилась я. – Мне очень приятно его слушать. Лассе, продолжай, пожалуйста.

– Да, Лассе, у тебя очень хорошо получается, – подал голос Иван Васильевич. – Я сам всегда терпеть не мог накрашенных девиц. И всегда знал – если студентка вся расфуфыренная, то знаний у нее – ноль. А если девушка скромно одета и…

– Да помолчите вы! – топнула ногой Ксения. – Я Марине помочь хочу!

– Накраситься? – спросила я.

– Денег заработать.

Я удивленно уставилась на Ксению. Она никак не походила на представительницу благотворительной организации. Но поскольку деньги мне всегда нужны, я поинтересовалась, каким образом. Она пригласит меня на свою передачу?

– И это можно. Только мы не платим за участие. Чаще платят нам – за рекламу. Или – никто никому. Но это в тех случаях, когда герой программы точно соберет большую аудиторию у телевизоров и мы привлечем дорогих рекламодателей. Но сейчас речь не о нашей кухне. Мои знакомые ищут женщину для рекламы средств по уходу за волосами. У Марины роскошные волосы. Она подойдет.

– А после этих средств они у меня не вылезут? – спросила я.

Лассе рассмеялся. Иван Васильевич последовал его примеру. Агриппина Аристарховна посоветовала мне не соглашаться и уточнила, чем я обычно мою голову.

– Сывороткой, потом хозяйственным мылом. Раз в месяц намазываю голову ячным желтком, хожу два часа, потом смываю.

Ксения закатила глаза, потом пояснила, что от меня не требуется испытывать рекламируемые средства на себе. Мне нужно будет их рекламировать. За хорошие деньги.

– Ну тогда можно попробовать, – сказал Иван Васильевич.

Агриппина Аристарховна кивнула. Лассе заявил, что будет меня сопровождать на съемки рекламных роликов – чтобы, упаси бог, мне на них не испортили волосы, и ими восхитился.

– Я согласна, – сказала я Ксении и спросила: – А тебе нужно делать откат?

– Мне компания заплатит, – невозмутимо ответила Ксения. – Значит, договорились. Напиши мне прямо сейчас все твои телефоны, я тебе свои напишу, и в самом деле накрасься. Волосы распусти, нечего их в косе держать. Как раз мои знакомые посмотрят на тебя без специальной подготовки. И очень хорошо пойдет реклама с тобой после того, как ты станешь героиней криминальной хроники. Твоя морда несколько раз засветится на экране, я тебя на самом деле к себе в программу приглашу, а потом все будет.

Лассе предложил нам всем переместиться в комнату, где ночевали мы с ним. Там лежала моя сумочка и стояла часть косметики депутатской жены.

Ксения проследила за моим макияжем, сама расчесала мне волосы, небрежно раскидала их по плечам, критически осмотрела и удовлетворенно кивнула. В эти минуты она выглядела настоящим профессионалом своего дела, а не испорченной стервозной дочкой главы фонда «Возрождение». Потом Ксения сбегала в свою комнату, забыв про мумию под кроватью, вернулась с сумочкой, вручила мне визитку, я написала ей свои телефоны. Сама Ксения и так была в форме. Она накрасилась и уложила волосы еще утром, правда, оставалась в одежде депутатской жены, но вечернее платье не очень подходило для ситуации. Теперь она решила обновить лак на ногтях, но презрительно отозвалась о наличных запасах.