Чтение онлайн

Впрочем, преподаватели были разные. Сквозь обязательный официоз порой проступали у них искренние черточки истинного отношения к своему делу. Попадались среди них и циники, и скептики, и правоверные болваны. Но в подавляющем большинстве всё-таки оставалось главное - желание обучить непосвященных, замешанное на придании максимально большого значения именно своему предмету. Отношение к студентам в свою очередь у таких преподавателей расходилось по диаметрально противоположным направлениям. Одни обращались с нами, как с наивными цыплятами, только вчера вылупившимися на свет, и буквально разжевывали солидным тоном самые элементарные понятия. Другие с ходу зачисляли студентов в тупицы и лодыри, перед которыми приходится метать такой прекрасный бисер, но толку от этого всё равно не будет никакого.

И не разу мне не доводилось слышать, чтобы хоть один из преподавателей признался, что и они, и студенты - одного поля ягода. Что понятие "институт" это и есть неразрывное единство студентов и преподавателей, некий замкнутый самодостаточный мир, живущий по собственным правилам и законам, и к миру за институтскими стенами имеющий лишь некоторое отношение, какое-то периодическое двустороннее взаимное сотрудничество, но не более. И преподаватели такой же компонент этого мира, не представляющий, в отрыве от обучения студентов, ничего самоценного.

Мне четко запомнилось заявление Сахаровой Дины Даниловны с кафедры теоретической механики: "В этом семестре мы закладываем в вас основы Сопромата, в следующем - ТММ". Это были верные и очень честные слова. Именно по этому принципу была построена учебная программа института в целом. То есть, для чего вам нужно изучить курс механики. Для того, чтобы уметь пользоваться ее аппаратом? Нет. Такая задача не ставилась. Именно для облегчения обучения последующим дисциплинам.

Стоит отвлечься чуть в сторону и припомнить высказывание Губанова о МИХМовской математике. В первые годы после окончания МИХМа я невольно удивлялся, обозревая собственный, приобретенный за время учебы, математический потенциал. Для технического и производственного инженера он был, без сомнения, избыточен. Вспоминались огромные тетради, исписанные на лекциях под диктовку Полины Ивановны Истоминой. Не столько содержание, сколько самый вид этих лекций с фирменными "закорючками", выделяющими подразделы и вставки. А вот для научного работника столько же математики было явно недостаточно. И не хватало самого главного - умения самостоятельно и уверенно решить возникшую задачу методами высшей математики, не откатываясь на школьную алгебру. Пусть даже задача будет простенькая. Так для чего же нас учили математике целых два с половиной года?

Сейчас я знаю ответ. Именно для того, чтобы нам были понятны сделанные кем-то математические выкладки, встречающиеся в других дисциплинах. Не для того, чтобы делать что-то самим, а чтобы воспринять готовое. Хотя никто, никогда, не говорил этого прямо.

Был момент, когда очень отчетливо вылезла наружу цена усвоенного нами. Та же механика, та же неумолимая Дина Даниловна (кстати, дважды выставлявшая меня с лекций) проводит глобальную переписку незачтенных работ. Участвуют все факультеты. Позади уже сравнительно нетрудные статика и кинематика, дело дошло до динамики - тех самых дифференциальных уравнений, которые по математике мы к тому времени успешно сдали. Но сейчас нужно не сдать - попросту говоря, протрещать что-то зазубренное - сейчас нужно именно применить - решить парочку задач. Не по готовым формулам, а выведя их из уравнений.

Маленькая угловая аудитория полна; сидят, пыхтят, решают. И в коридоре столько же народу - болельщиков и помощников. Помочь бы рады всей душой - есть способы вынести наружу условия задачки, время от времени кто-то выходит прочь. Есть способы передать решение (Уся, например, натренировался закидывать прямо через раскрытую дверь сложенную бумажку в ящик заднего стола. Прямым попаданием! А там передадут... Есть и другие приёмы.) Да вся беда в том, что решение нельзя где-то найти. Задачу просто-напросто надо решить. А вот это как раз то, чему мало кто научился.

Не помню, каким образом я оказался среди пересдающих. Явно не из-за "неуда", в принципе мне удавалось проскакивать подобные работы с первого раза. Наверное, в своё время просто прогулял, не явился на семинар. На занятия Дины Даниловны я ходил очень нерегулярно. Во-первых, уже упомянутое недоразумение на лекции, потом, за нерадение (заболтались с Усей, и я еще ничего не списал с доски в тетрадь) она на меня сильно наехала и на семинаре, предлагала подписать зачет и не видеть больше моей рожи до конца семестра. Затем был неудачный ответ по карточкам, об этом чуть позже, и я, по словам самой преподавательницы, был зачислен в "махровые бездельники".

Но к описываемому времени всё почти осталось в прошлом, утряслось и урегулировалось. Тем не менее, работу я, как и другие нерадивые, переписывал. Однако справился с этим заданием быстро, представил к проверке, получил "добро" и вышел. (Попутно передал на ходу, по простоте не скрываясь, решённую для Галки Пугачевой задачу, чем поверг в шок всю аудиторию во главе с Сахаровой. Этот эпизод потом пересказывали вместо анекдота). А, выйдя, попался в цепкие руки "группы поддержки". Что делать? Уйти не было никакой возможности, я оказался единственным, кто в этих задачах хоть что-то мерекал. Ведь те, кто умел и написал сразу, сейчас сидели дома. И началось. Я приткнулся на подоконнике и решал всё подряд, честно говоря, сам мало что понимая в собственных решениях. Это была голая импровизация, наитие пополам с нахальством и почти игра в рулетку. Я сам не мог сказать, правильно я решил или нет. Но, во-первых, это было "похоже", а во-вторых, у людей просто не было другого выхода. На безрыбье годился и такой спец.

Потом, по просьбе ребят, я приходил на эти пересдачи еще раза два. Решать лучше не стал, наоборот, к концу перестал вообще понимать что-либо. А решения задачек выползали откуда-то из подсознания. Зато окружающие смотрели на меня разинув рот, как на волшебника или фокусника. Они, такие же студенты, вообще не представляли, как можно что-то как-то выдавать на бумагу сквозь такой мрак непонимания.

Пожалуй, эти контрольные и были высшим пиком нашей математической отдачи за все годы учёбы.

Прежде чем перейти к другим темам, доскажу про исход своего поединка с Диной Даниловной, завершившегося ещё в конце предыдущего семестра. Тогда встал вопрос, что если я не хочу глобальных последствий, должен сдать всё пройденное немедленно, одним махом, причем устно. Робости у меня не было никакой, ведь до начала динамики материал был прост и очевиден. Все аудитории в тот день почему-то оказались заняты, Сахарова согласилась разобраться со мной прямо в помещении кафедры. Сначала она комментировала кому-то из сидящих здесь же коллег, что вот с каким контингентом приходится иметь дело. Потом успокоилась, убедилась, что спрашивать меня бесполезно, поскольку материал усвоен даже в слишком полной мере. Но, тем не менее, заметила вскользь: "Бывают же чудаки на свете". Тогда же и прошлась насчёт махрового бездельника. И вдруг вспомнила - карточки! А там-то что не так?

Эти карточки лежали поблизости в шкафу, Дина Даниловна извлекла всю пачку. Пачка чуть растрепалась, я опознал тот номер, на который отвечал в прошлый раз, и сказал, какой дал ответ.

– Почему?
– искренне удивилась преподавательница.
– Разве вы не знаете, какая реакция у жесткой заделки?

Я удивился еще больше:

– А это что, жесткая заделка?! Разве не просто стержень упирается в стену?

– Как в стену? Не бывает такой опоры!

– Опоры не бывает, - спокойно согласился я, вдруг поняв, какой подвох устроил себе сам с этими карточками.
– Но ведь так нарисовано.

– Имеется в виду...
– Дина Даниловна медленно пролистала карточки.
– Да! А мы не поймем, почему по таким простым вопросам так много ошибок.

Я ушел с миром. А карточки потом переделали. Специально для самых махровых и непонятливых.

Трудно сказать, насколько основательно заложили в нас на Термехе основы, на которые должен был встать Сопромат. По крайней мере сопроматчики предпочитали учить всему сами. Особенно это касалось нашего Щеглова, Александра Александровича. Может быть, сказалась старая школа. Щеглов был весьма преклонного возраста, плоховато слышал, но глаза еще сохранил. На логарифмической линейке, например, он считал до четвертой значащей цифры, чего требовал и от всех нас. Самая забавная его черта - он принимал курсовые задания только в бухгалтерском виде, подшитыми в картонные скоросшиватели. Но в целом, голова старика Щеглова оставалась ясной, а методичность преподавания исключительно строгой. По единой, навеки отработанной системе. И честно говоря, это, по мере привыкания, очень облегчало жизнь.