Чтение онлайн

На мой взгляд, не было во всей институтской программе предмета проще, законченей и логичней Сопромата. Но главное, чем ни в коем случае нельзя было пренебречь - соблюдением заведенного ритуала. Запись на прием к преподавателю, приём только по записи, обязательное соблюдение установленных сроков. Никакой халтуры, наскоков, в принесенной тобой очередной порции выполненного задания проверяется (и пересчитывается) каждая строчка. Мало того, на семинарах Щеглов "от и до" расписывал и рассчитывал типовое задание. При такой методе с заданием справится и дрессированный медведь. Одно верно, объемы всех этих курсовых работ немалые, и кто надеялся быстренько наверстать потом, как правило, жестоко просчитывался. Тут сопроматчики стояли насмерть, а Щеглов, как мне помнится, не сделал послабления никому.

Однажды, уже в следующем семестре, Сан Саныч заболел. На кафедре думали, что дело серьезно, группы передали Жёлудеву, о котором ходили слухи, как о либерале. В первый же вечер после семинара у Жёлудева на консультации было столпотворение. И все, почти поголовно, щегловские. Жёлудев только отмахивался, "ну, завалила бухгалтерия". Кажется, кто-то у него и проскочил без доскональной проверки. Не знаю. Я там не был и, пока собирался да канителился, узнал, что накануне Щеглов внезапно объявился в институте, и первым делом забрал у Жёлудева все дела.

Пожалуй, Сопромат мы действительно изучили хорошо. Правда, потом недовольно бурчали. В "Деталях машин", в "КРаме" - предметах-наследниках педантичного Сопромата и слышать не хотели о методиках его расчетов. Разве только самую малость. И вообще, после математических и графических замысловатостей мрачного Рубена Дмитриевича, нашего Сопроматовского лектора, лекции Флоринского и Балдина казались эстрадным развлечением. (один - вечно улыбающийся, манера второго - ирония без улыбки). Картинки; нехитрые, или наоборот заумно-громоздкие формулы, которые, вне всякого сомнения, требовалось не понимать, а знать и помнить. А толщина оболочек, для наших условий, оказывается, вообще выбирается из конструктивных соображений. Мало ли какие эпюры чертили вы там на Сопромате. Главное теперь - знать конкретную толщину стенки. Вот так.

Помню единственный случай, когда добрых полтора десятка лет спустя, во взрослой жизни, мне пришлось столкнуться с Сопроматом и его формулами. Причем из раздела, который не входил в наш МИХМовский курс. Встал вопрос о телах, находящихся под воздействием разрывающей центробежной силы.

Я тогда работал на малом предприятии, мы изготовляли абразивные круги собственных конструкций и собственной разработки. В том числе высокоскоростные. Тихоныч, основатель дела и признанный теоретик, видел в них главную перспективу. Но делать конструкции и состав наобум, "на глазок", а потом гробить большую часть экспериментальных образцов при испытаниях, вместо того, чтобы их продать, показалось слишком накладно. Разумнее было делать расчёты, хотя бы ориентировочные.

Когда о расчетах зашла речь на внутреннем совещании, Тихоныч с важным видом открыл учебник по Сопромату на нужной странице. Действительно, там было чётко выведено, чему равняется нормальное и касательное напряжение в заданной точке диска в зависимости от угловой скорости вращения.

– Пожалуйста, считайте.

Все равнодушно захмыкали, дескать, всё ясно с этими теоретиками, что уж тут считать. Пришлось мне возразить, что в нашем случае такая формула не подходит. У нас не плоский диск, а ступенчатый, иногда и не прямоугольно ступенчатый, и даже просто переменной толщины с плавным переходом. Не говоря уже про экзотические варианты, вроде осциллирующих кругов. Тихоныч сделал вид, что ничего не слышит, его зам заметил, что при желании, наверное, можно вывести формулу и для наших случаев. (Правда, лично он за это не брался, несмотря на свой диплом с отличием).

Пошумев, всё-таки остановились на моём варианте - не возиться с выводами строгих математических зависимостей, которые реально сделать некому, а принять упрощенную модель механизма разрушения круга. В таком случае расчет сводился к вычислению объёмов, площадей и центров тяжести. И пошла экономия. С такими выкладками мы легко оценивали все мыслимые формы кругов, отбрасывая заведомо слабые. В целом наши прикидки совпадали и с результатами контрольных испытаний. Однако, самого дела это, увы, не спасло, через год оно самоликвидировалось. Но приятно было сознавать, что хоть зачем-то мы в молодые годы учили Сопромат.

Знать не просто так шутили когда-то наши остряки, оставшиеся безымянными народными авторами:

"Чтобы точно бросить балку - изучайте Начерталку.

Чтобы балку не сломать - Сопромат еще бы знать".

Итак, окинув беглым взглядом главное древо нашего инженерного образования (от чистой математики до детального конструирования) можно взглянуть и на боковые ответвления - с одной стороны гидравлику и теплотехнику, с другой - описание технологических процессов. Первое, как положено думать, базировалось на курсе физики, второе - соответственно - химии, во всех ее ипостасях от неорганической до физической и ОХТ.

Химию студенты МИХМа не любили истово и поголовно. Но относились к ней с большой осторожностью, понимая - в случае чего, не сдобровать. С пробирками и колбами возились аккуратно, лекции мало-мальски посещали. Правда, например, в аудитории, под плавный рассказ экс-взрывника Шидловского, всегда стоял ровный монотонный гул. Так что Кесслер, зав. кафедрой, подменявший однажды Шидловского, начал с того, что выпалил, как из ружья:

– Это что здесь такое творится?! Профессор Шидловский получит выговор за такую дисциплину!

И надо сказать, лекция самого Кесслера прошла при почтительном молчании. Но вернулся на следующей неделе мягкий Шидловский, вернулись и его порядки. Кстати сказать, когда Юрий Михайлович Кесслер вел у нас во втором семестре лабораторки и семинары, он совсем не походил на того грозного оратора, заставившего когда-то смолкнуть наш беспардонный поток. На занятиях он был разговорчив, не чужд легкого юморка, терпим и лоялен, совершенно непридирчив по мелочам. Впрочем, примерно то же можно сказать почти про всех наших химиков, даже про Анну Романовну Фрагину, которой пугали новичков. А та же Татьяна Ивановна Бондарева, ужаснувшая нас сначала своим устрашающе-зловещим видом, оказалась вполне удобоваримой. Так что лямку химии, не шатко - не валко в нашей группе понемногу тянули все, благо, началась она полегоньку, с простейших опытов у спокойного Юрия Язеповича Сколиса. Впрочем, лично для меня химия всегда была очень легким предметом, и на моё мнение не слишком стоит полагаться.

Зато физика, на первых порах, крепко дала о себе знать. И казалось с чего бы? Неторопливые лекции Жежерова, периодически уносящегося в философию, школьные эксперименты-лабораторки с шариками и пружинками. Но для студента очень важно, в чьи лапы он попадает.

Когда мы пришли на первое занятие, перед нами замельтешил немолодой дяденька, уже одетый в пальто и шапку пирожком. Он быстро сообщил, что группу на две подруппы разобьем в следующий раз, а сейчас ему надо убегать. Занятие проведет Валерий Николаевич Монахов. И Монахов вошел. Высоченный мужчина с грубым, широкогубым лицом, на котором неподвижно застыло брезгливое выражение. Голос его тоже был под стать - резко-гнусавый, раздраженный. Группа притихла.

Монахов стал объяснять, что в каждой лабораторной работе мы должны не просто измерять величины, а проводить серии замеров, для оценки точности нашего измерения. Потом подробно расписал на доске, как величина этой точности определяется и вычисляется. Объяснял он хорошо, вполне доступно, но мы не столько вникали в его рассуждения, сколько трепетали, потрясенные такой необычной внешностью и манерой самого преподавателя. В перерыв Юрка Терентьев со смехом заявил, что кто-как, а он пойдет только в подгруппу, которую будет вести Федотов (тот, который убежал). Так, разумеется, и вышло. Не помню, был ли вообще нам предоставлен выбор, но что касается меня, без всякого сомнения, мне, как обычно, была прямая дорога в подгруппу Монахова.