Чтение онлайн

Выбирали мы другое - кто с кем попарно будет выполнять лабораторки. Маслов сразу помахал рукой, я кивнул. Потом с подобным же предложением обратился ко мне и Серега Усенко. Я, было, замялся, но тут возмущенная Синявская напомнила про моё, только что данное, согласие Маслову. Пришлось Усе объединиться с Натальей Дабижей. Потом он меня укорял в своей обычной ёрнической манере: "Вишь, кака штюка выходит. Я-то думал, моя Дябижя путет шчитать. А шчитать мне надо. А что я один наштитаю". Зато мы, на пару с Володькой "наштитали" так, что еле потом выпутались. Надолго нам запомнился Валерий Николаевич.

Он, кстати, сразу заявил, чтобы мы не питали иллюзий. На первых порах покажется, что идет простое повторение школьного курса. А на самом деле разница "как между вторым классом и девятым". Но разница оказалась, просто как между школой и институтом. Работы нужно было не только верно выполнять, но и сдавать, или, как выражался Монахов - защищать. И защищать в полную силу, потому что драл он немилосердно. Больше всего мы мучались именно с этой оценкой погрешностей. Исписывали целые листы, кривясь, подсчитывали "в столбик" многозначные числа (про логарифмические линейки вспомнили почему-то только к Сопромату, а калькуляторы завелись лишь к концу учебы. В 1975 они еще были заморской диковинкой). И потом долго доказывали Монахову, что у нас всё правильно.

Ясно дело, защита лабораторок продвигалась медленно, и Маслов предложил схитрить. Работы наши бригады-двойки выполняли вразнобой, кому какая достанется, а потом менялись. Гениальный план состоял в том, чтобы списать у Уси замеры уже защищенной им работы, а потом досписать и остальные расчёты. До сих пор теряюсь в догадках, как узнал об этом Монахов.

Он посмотрел с усмешкой на принесенные нами ему на подпись фальшивые замеры. И встал:

– Пойдемте! На каком стенде выполняли?

– На этом, - ткнул я по простоте пальцем. Маслов быстро меня поправил: - Ты что! На том!

– Да-да, на том.

– Меряйте!!!

Володька взял линейку, приложил к нити, на которой был подвешен шарик. Получалось слишком коротковато. Он попробовал натянуть нить - бац! Шарик сорвался и упал. Маслов быстро подвязал его снова, но получалось еще короче... Монахов медленно взял обе наши лабораторные тетради большого формата одной стопкой, слегка покачал в воздухе на широкой ладони и шлёпнул на стол, как кость домино:

– В деканат.

Так мне представился случай коротко познакомиться с самим Николаем Семеновичем Глебовым. Беседа, впрочем, тоже была краткой. Он просто обозвал нас дураками, и распорядился выписать допуск на продолжение занятий по физике. И потом весь семестр мы проводили вечера в еле-еле ползущих "защитах". Конечно, не мы одни, таких было немало, но особое отношение ко мне и Маслову проскальзывало постоянно. Монахов явно нас выделял среди прочих своих двоечников. Сам он, кстати, педантично просиживал до ночи на кафедре физики, заметно дольше других преподавателей, и ни капельки не старался облегчить жизнь ни себе, ни студентам. Встанет, бывало, быстро выкурит на лестничной клетке Беломорину и снова за свой преподавательский стол.

И как мы ни старались потом тщательно готовиться, отвечать быстро и четко, наш непоколебимый Валерий Николаевич держал нас в черном теле до самой сессии. Отгонял за вечер по нескольку раз. Что ж! Читали учебники, уходили поужинать в буфет и снова возвращались на физику. Между прочим, в буфете я заодно узнал, что бывает в природе такое блюдо, как заливное мясо, а пирожные трубочками, оказывается, именуются "эклеры". Ох уж эта Москва!

Монахов выжимал из нас соки вплоть до экзамена, на котором чётко перехватил к ответу Маслова, а потом и меня. Погонял дополнительными вопросами по всему курсу и отпустил, наконец, с твёрдой тройкой. Знания удовлетворительные!

На втором и третьем полугодии по физике, наша группа перешла к лояльным женщинам - Курко и Нифантьевой, и они только радовались, как ловко мы щелкаем лабораторки. Мы, разумеется, радовались не меньше.

Тройка у Монахова была у меня первой. Правда и пятерок я еще пока не получил ни одной. В предыдущей стартовой сессии всё время был "на грани", и ни разу ее не переступил. Уж на что Новиков, так искренне восхищался моими ответами, но всё-таки скривился от графики. Как будто в Начерталовке главное не знать, а рисовать! Каждый из четырёх экзаменаторов на свой лад пытался мне внушить, что отвечать надо чуть-чуть по иному. В том числе, поменьше заглядывать в учебники, побольше в лекции. Нелепая ирония. Ведь очень скоро поневоле будет у меня именно так. А пока... Пока я расставался с детской иллюзией бывшего лучшего ученика школы, что экзамены надо сдавать "честно".

Что значит - честно. Всего-навсего материал осваивать сразу, на занятиях, и продемонстрировать на экзамене, что ты понял и умеешь в действительности. В том числе, ни в коем случае не знать, какие будут билеты и специально к экзамену вообще не готовиться. Всё прочее - показуха. Именно такой идеал я пытался внедрить в жизнь в течение первого семестра и первой сессии. Но преподаватели такую честность не принимали. И хорошо, что в принципе дело обошлось малой кровью.

Зато трояк по физике, и следующий - по математике поставил вопрос ребром. Можно упиваться своей честностью, признавая, что Монахов переборщил, а высшую математику ты пока действительно усвоил слабовато, но... От отметок зависит стипендия. Еще одна тройка и "до свидания". Да что там тройка! Пора срочно нагонять баллы. И я, как проклятый, уселся за химию. Зубрил дословно и досконально в первый раз в жизни, хотя вообще-то знал химию очень прилично. Но проколоться было нельзя. Таким образом и появилась в моей зачетке первая пятерка, и именно она всегда вызывала у меня неприятные воспоминания. На ней я "отступил от принципа". Хотя конечно спас и стипендию, и может быть сам диплом. Решающий шаг к превращению в студента был сделан.

Кстати о стипендиях. Витька Калитеевский (к тому времени уже получивший в своей группе прозвище Гжезь, которое очень не любил, и потому я его больше упоминать не буду) сдал первую сессию на одни пятёрки и, ни капли не сомневаясь, ждал прибавки к стипендии. Напрасно. Потом он при каждом удобном случае поносил Глебова и действительно его ненавидел, за то, что тот якобы сказал: "Мне такие ловкие отличники не нужны. Это слишком просто. Каждый должен заниматься общественной работой". И к слову сказать, ни разу больше Витька так не выкладывался. Мне же повезло. К третьему курсу нашу группу перебросили декану Соломахе, перетрясая по-новому три факультета. Геннадий Петрович Соломаха уважал учебу несколько выше дел общественных. На его факультете безоговорочно доплачивали не только пятерочникам (по 10 руб.), но и четверочникам ( только по 6 руб., но и это не семечки). И мои оценки сразу пошли в гору, четверки остались на месте, но тройки сменились на пятерки.

Что было потом? Много чего. Гидравлика, термодинамика, электротехника... Содержалось ли в них что-то из пройденного нами курса физики? Если и да, то совсем по чуть-чуть. А уж в "Процессах и аппаратах химической технологии" и следов не было никакой химии. Но нас это не смущало и, откровенно говоря, никто в этом совершенно не испытывал нужды. У всех к тому времени окончательно оформилось главное знание студента - с какого конца подойти к предмету, как взяться и как распределить собственные силы, чтобы побыстрее от него избавиться. Технический это предмет или сопутствующий, вроде гуманитарных - иностранный язык, философия, экономика - было уже неважно. Всё теперь преодолевалось с равным успехом. Единственно особняком стояла военная кафедра, но ей, пожалуй, стоит посвятить отдельную тему.

Раздел 4. Суровая Кинешма

Четвертое студенческое лето было запланировано и предопределено заранее. Оно отводилось под прощание с военной кафедрой - военные сборы.

Начнем с состава кафедры. Вот они, те, кто делал из нас защитников Родины и всего мира. (Качур вещал: "На Западе опасность сохраняется, на Востоке с каждым годом нарастает"). Перечисляем по порядку убывания. Пусть не дуются, которые из лейтенантов и капитанов добрались до полковников (или даже... ). Я говорю только про период с 1975 по 1978 год, а еще точнее, ближе к его началу. Момент, когда в мозгах навсегда отпечаталось (например - "майор Гуркин!").

Зав. кафедрой полковник Квасенков.

Полковники: Гарайшин, Родионов, Катровский.

Подполковники: Ириков, Качур, Волынец, Голубь.

Майоры: Захаров, Гуркин, Каргин.

Капитаны: Лобахин, Коплевенко, Егоров, Гашенко.

Ст. лейтенанты: Фильшин, Кузнецов.

И, кроме того, по автоделу капитан Иванов, по ГО полковник Чебураков, а перед сборами пришли: майор Шкурупий и подполковник Слинько.

По именам-отчествам никого не называю, не положено было студентам курсантам знать их. Только обращение: "Товарищ капитан", да за спиной - капитан Гашенко. И как нам втолковывал тот же, только что упомянутый капитан: "Товарищ Гашенко вы мне говорить не имеете права. Это по-партийному."