Чтение онлайн

Зато не повезло другому Ване, старшине второй роты Булычеву. Дело было уже после отбоя. Все в нашей палатке улеглись, но еще не спали. От палатки третьего отделения (через одну от нашей) внезапно донеслись выкрики, невнятный шум, топот. Игорь Родохлеб, мой сосед по нарам, первым выскочил на шум. За ним потянулись другие. Всех, кто не успел выскочить сразу, наш Адамович вернул лежать. Шум постепенно затих, всё угомонилось.

Произошла маленькая потасовка. Старшина Ваня, проходивший мимо палатки, услышал разговор и сделал замечание. Ему ответили резко и в красках. А так как Булычев был слегка "под газом", у него хватило ума ввалиться прямо в палатку для выяснения. Там в темноте и состоялось "взаимное рукоприкладство". Набежавшие из других палаток, к своему сожалению, добавить не смогли. Кроме Булычева были другие сержанты (Бекенов, Рыбин) и враждебные стороны удалось быстро развести. Тем более, что на следующее утро был запланирован подъем по тревоге.

Кстати, об этом подъеме. Когда били Ваню Булычева, палатка второго отделения опустела полностью, но один курсант все-таки спал. Уснувшим, а вернее проснувшимся с запозданием, был Евгений Якоби. Он проснулся, увидел, что в палатке пусто, и справедливо заключил, что тревога уже началась. Когда курсанты возвращались в палатку, им навстречу вышел Женя в полном облачении, в сапогах, шинели и с противогазом через плечо.

И все-таки Ваня Булычев был и оставался любимым старшиной подполковника Качура. Может быть за имя, подполковник величал Булычева - Иван Батькович. Но сомнительно, были в лагере и другие Иваны (например Сырна, старшина третьей роты). Скорее, за общее пристрастие к главному развлечению - перетягиванию каната. Начальник сборов действовал по известному принципу: "У курсантов не должно оставаться свободного времени". Поэтому он устраивал бесконечные построения, на которых выступал сам на всевозможные важные темы. Но это, так сказать, по служебной надобности. А вот в перетягивание, тоже проводимое не единожды, подполковник Качур вкладывал душу. Он проводил его лично, сам следил за результатами, и первым его помощником в этом ответственном деле был старшина Булычев.

Последний день сборов, сдача х/б, шинелей и сапог, переодевание в гражданское, остался в памяти общей суматохой. Все резвились, как выпущенные на волю щенки. Но больше от зуда нервов, так как нетерпеливо ждали, когда, наконец, тронемся из оставляемого навсегда лагеря. И снова колонной, с песнями. Но уже не "не плачь, девчонка", а "надоело воевать" и "слава тебе господи".

В поезде ехали тихо, утомленно. Только в соседнем купе выл под гитару, не своим голосом, упившийся сержант Рыбин. Он упился не с радости, всё шло к тому, что ехать Коле в те же лагеря на следующее лето... А с другой стороны зудела в ухо нескончаемая беседа-препирательство Манушарова и Фильшина. Нодар Иваныч грозил, что вот получит лейтенанта и придет работать в институт на военную кафедру. А Александр Михайлович (уже к тому времени капитан) терпеливо возражал, что, мол, милости просим, но когда-нибудь потом. Чтобы работать на кафедре, нужен ох какой большой военный опыт.

Раздел 5. Поля и сады Соколовские

Было еще одно достаточно заметное событие в нашей студенческой жизни. Правда, точная датировка этого этапа восхождения к диплому инженера не настолько очевидна. От него не осталось ни официальных записей, ни даже броских цифр на форменных куртках. Но, если сосредоточиться и выудить из памяти отдельные детали, получится следующее: сентябрь 1977 года. А если сентябрь, других комментариев не требуется. Это картошка!

Итак, теплейшее начало осени, Зарайский район, совхоз Чулки-Соколово. Участники... Да, тут опять заминка. Какие же студенты 4-го курса участвовали в этом нашем благородном деле, на полях славного хозяйства? Какие такие факультеты? Тяжелая задачка для моего утомленного ума.

И всё-таки начнем с того, что проще. Вне всякого сомнения - машфак и механики. Есть слабые проблески, что были группы с ХАСа. А вот криогенщики и ТКшники? Честное слово, не припоминаю.

А если прикинуть по головам? Занимали мы под жильё два зеленых барака, именовавшиеся в нашем тесном кругу "Московская зона" и "Канатчикова дача". Как говорится, выбирайте, кому что любо.

Идем дальше. Наша комната - в "Московской зоне" - носила 10 номер. (Было дело, пели в куплетах: " А в палате номер десять... и т.д. ". В общем - что-то там куда повесим. Кто помнит - тот помнит, а уточнять сейчас ни к чему. Не всем может понравиться). Исходя из нашего номера и вспомнив расположение самой комнаты по общему коридору - всего их получится двенадцать. А второй барак - брат-близнец первого, только, что зеркально расположен. Стало быть, занимали михмовские студенты и студентки 24 комнаты, не больше.

Теперь ответим на вопрос: сколько людей (разумеется изначально, но об этом позже) поселилось в нашей 10 комнате. Ровно четырнадцать.

Стало быть - 24 на 14 - совершенно очевидно 336 человек. То есть, после всяких округлений и поправок на всевозможных непростых, кто на картошке не был, получается ровным счетом - половина курса. Цифры неточные, но вполне достоверные. На том, за неимением лучшего, и порешим.

Осталось отдать дань памяти нашим вдохновителям и заступникам. Руководили нами Шерышев Михаил Анатольевич (он же "Усы") и Иванов Валерий Антонинович ("Черный ворон" или "Бриллиантовая рука"). От боевой военной кафедры, на страх своим, чтоб чужие боялись - майор Захаров (Эрнест Саркисович) и капитан Фильшин (Александр Михайлович). Следующим летом, в кинешемских лагерях, были они уже майор и подполковник, но до этого пока далеко.

Кроме того, в штаб входили: инженер-самбист Пал-Николаич Кронов и еще один неприметный сотрудник, которого Димка Зыков окрестил "Борманом". Этот человек пробыл недолго. Был он большой любитель почитать и день напролёт не расставался с раскрытой книгой. Видно, кому-то такое не понравилось.

Мы, кстати, настолько активно мусолили эту кличку, что Шура Калёнов принял ее, без особых рассуждений, за подлинную фамилию тихого книгочея. Во всяком случае, он с неподдельным простодушием спросил майора: " А куда исчез Борман?". Тот с разбегу начал что-то разъяснять про настоящего нацистского главаря, потом сообразил, плюнул и послал Калёнова куда подальше. А Иванов В.А. тут же шепнул нам по-свойски, чтобы мы Бормана лучше не поминали, и заодно назвал настоящую фамилию выбывшего "начальника". (кажется Матюшин, но могу и ошибаться).

На место Бормана прибыл еще один самбист - Владимир Александрович Жаворонков. Он же одновременно и гитарист, и веселый ловелас ( в пределах допустимого, разумеется).

Чтобы не забыть, были еще два молодых сотрудника по линии ВЛКСМ - Эленгорн и Беляев. На этой ноте тему начальства можно и завершить.

Вернусь в солнечный день отбытия, к большой колонне автобусов вдоль улицы Лукьянова. Особых митингов и проводов не было. Радовались ли мы, что отъезжаем на картошку? В общем, да. Во-первых - погода блеск. Во-вторых, занятия откладываются на целый месяц, и это, как ни крути, а приятно. В-третьих, все знали, что едут всего лишь по указке сверху, не на заработки, поэтому работать до упаду не придется, а будет - так - небольшая экскурсия в деревню. В-четвертых - приятная компания.

Вот на приятной компании можно теперь и остановиться. Четвертый курс - это уже ветераны. Более старших в институте практически не осталось, их и не видно за теми новобранцами, которые пришли уже "после нас". А им еще расти и расти...

МИХМ уже изучен вдоль и поперек, преподаватели и те, сплошь и рядом - старые знакомые. Так что же тогда говорить про свою собственную группу? И даже больше - про весь поток! На курс конечно замахиваться не стоит, среди однокурсников с других факультетов вполне еще найдутся таинственные личности, вроде Андрюхи Васильева, но так будет и впредь, до самого выпуска.

Итак, автобусы, и вокруг лица: сплошь знакомые, весьма знакомые и чуть-чуть знакомые. Как, оказывается, много народу, и как многих из них ты знаешь. И в первый раз в таком обширном обществе мы отправляемся куда-то все вместе. В первый раз за три года! Вот уж несомненно, предстоит что-то очень интересное. А может быть даже и захватывающее. Там поглядим!

Конечно, так думали не все. Хотя и плачущих навзрыд среди нас не было. По другой причине, но не было там и самых догадливых. То есть тех, которые по-своему решили задачку на сообразительность. А именно: занятия на месяц откладываются не только у тех, кто едет на картошку, но и у тех, кто это времечко спокойно проведет дома. Была бы уважительная причина. Понимали ли мы, отъезжающие, что состав наш не совсем полон? Вернее всего нет. Точнее, даже не думали о таких мелочах. И просто посмеялись бы над тем, кому бы пришло в голову нас просветить. Не ехать на картошку? Да с какой стати? Вот еще глупости выдумаете.