Чтение онлайн

Поэтому четвертым мы взяли Кощеева, и пока втроем перевернули полосу, Володька со стонами и проклятиями умирал над двумя грядками. Потом он сказал, что больше в такое дело не ввяжется, но это решение, как показало будущее, пока было нетвёрдым.

На бережку, впрочем, сидели вшестером. Тех двух девчонок по молчаливому единогласию не приглашали, они к тому времени с нами уже не общались, и вообще перешли работать с поля на кухню. В Шуркиной бригаде, следовательно, остались одни мужчины. С ними он и начал обсуждать свои планы. Дескать, нечего терять время, а тем более калымить за всякую дребедень. Здесь обязаны быть реальные подработки и их надо найти. А ему обязательно надо подработать! В этом и заключалась, как потом выяснилось, тема его разговоров с Альбиной.

Первая халтурка оказалась простецкой. В тот же вечер мы пришли на свекольное поле и накидали тракторную тележку уже убранной свеклы. Оплата прошла без обмана, тут же две дамы, кассир и агроном, заполнили ведомость, в которой мы расписались и нам выдали деньги. Калёнов сиял, как начищенный пятак и призывал, когда нужно, обращаться к его бригаде.

Миновал день или два, произошел обмен сменами. Теперь мы с утра отсыпались, после обеда работали. И вот Шурка объявил, что он договорился! Если утречком выйдем и на той же свекле надергаем каждый по две грядки, получим раз в пять больше чем за ту погрузку. Решили выйти, причем дали согласие и Крючков, и Кощеев.

С утра пораньше Калёнов объявил подъем. Утро было хмурое, пасмурное, небо в серых тучах. Шли мы быстро, чтобы согреться на ходу от пронизывающего ветра. И только принялись за свеклу, как крупными хлопьями повалил густой снег. Минут двадцать мы пробовали не обращать на него внимания. Но он ложился плотно, облепил со всех сторон нас, покрыл шапками свеклу и всё продолжал валить и валить.

Первым подал голос протеста Кощеев. Не поддержать его было трудно, мы моментально озлились и на Калёнова, и на самих себя. Шурка посмотрел всем в глаза и смирился. Выбрались на дорогу. Она была, как белоснежная махровая скатерть. Глубокие тракторные колеи были засыпаны вровень с краями. Пока мы добрались до своей комнаты, не раз с криками и проклятиями проваливались в эти ямы.

Соседи по комнате еще не вылезли из-под одеял. Они встретили нас насмешками, но гораздо больше было искреннего сочувствия. Только Андрюха Васильев долго не унимался. Мне и сейчас слышится его голос с легкой картавинкой: "Как же, как же. По две гхгядочки, в охоточку!".

Снег после обеда начал таять, к вечеру повалил снова., так что утром все было белым-бело. Но через день вернулись дожди и первая пороша благополучно сошла, чего не скажешь о непролазной грязи.

Комбайны теперь загребали землю большими комьями, их на переборном столе порой было больше, чем картошки. Откидывать их стало трудно, мы просто не успевали. Комбайнер дядя Вася негодовал: "Как можно такие комки не заметить?" Мы, конечно замечали, но всё откидывать просто не хватало шустрости. Да надо признаться, что и настроение было уже не то.

Погода не радовала, окончательно утвердился холод. В бараках запустили отопление, посиделки на речке прекратились. Вечерами теперь темнело рано, с ужина возвращались в сумерках, вовсю попыхивая ручными фонариками. Разумеется те, у кого они были. Женя светил большим калёновским фонарём, который обязался потом привезти хозяину. Дело обстояло так, что наш бригадир нас покинул, оставив бригаду на "комиссара".

Комиссаром мы провозгласили Кошу (Кощеева) в память о том дне, когда он "не дал нам замерзнуть в сугробах". Несмотря на свою ироничную натуру, по-моему, Володька принял это звание с глубоко затаенным внутренним одобрением. Впрочем, "бригада" сократилась не только на Калёнова, одновременно из наших рядов выбыл и Игорь Родохлеб.

Произошло это не самым лучшим образом. Работали мы в очередной раз на сортировке. Картошку загружали в огромный прицеп тяжелого "Кировца". Этот прицеп был оснащен само захлопывающимися бортами на мощных пружинах. В момент погрузки откинутый борт закрепляли специальными фиксаторами.

Игорь принимал мешки в прицеп. Одну кучку закидали, трактор поехал ко второй, Игорек остался в прицепе. На какой-то кочке борт внезапно отцепился и захлопнулся. Руку, оказавшуюся между бортом и стойкой, он успел выдернуть. Но железная челюсть откусила всё-таки самый кончик самого длинного среднего пальца. Разумеется - обильная кровь, медпункт, бинты...

Вечером боль стала дергать руку, у нашего раненного начался озноб. Майор, ознакомившись с ситуацией, выдал НЗ - бутылку водки. Дальше, несмотря на невеселый повод, начался почти концерт. Возле Игоря захлопотал Калёнов. Он держал в руках стакан и закуску - краюшку черного хлеба. Наливал Игорю очередную порцию, с легкими уговорами аккуратно подавал стакан, тут же совал под нос корочку - занюхать и отрезал кусочек мякоти на закуску. Разумеется, Игорька быстро развезло, внешне он успокоился, начал что-то объяснять нам всем, толпившимся вокруг. И как-то быстро заснул.

На следующий день, простившись с подругой, Игорь отправился в Москву. Но Шурка хлопотал возле него не зря. Он ехал сопровождающим! Упаковал рюкзак, оставив фонарь, кофейник, бушлат, и получив обещание с тех, кто что ему привезет. Вышли они с Игорем на дорогу, а навстречу попался капитан Фильшин. "Не волнуйтесь, товарищ капитан, я приеду!" - крикнул наш бригадир и главный механик. Капитан слегка усмехнулся: "А рюкзак зачем?". "Вещички постирать!". Но я в тот же день обвел имя Калёнова в черную рамочку.

Что это была за черная рамочка?

Выше я писал, что с картошки не сохранилось никаких официальных записей. Сгинула даже наша бригадная почетная грамота. Но один "документ" я всё-таки сберег. Он висел в нашей комнате с первого дня, потом к нему прибавились одна за другой две стенгазеты, боевой листок, самодельный ёрнический лозунг... Это всего-навсего график дежурств по комнате, который я взял себе на память. Для чего?

Прежде всего, на нем сохранился номер нашей комнаты - десятый. Кроме того, фамилии, причем в том порядке, в каком стояли наши кровати. (Вот эти фамилии: Якоби, Родохлеб, Рыженков, Фурин, Зыков, Жданов, Кощеев, Бадаев, Махмутов, Роговой, Васильев, Москвин, Калёнов, Крючков). И наконец, даты. Были мы на картошке с понедельника 5 сентября ровно по 5 октября. Это кстати подтверждает, что год был 1977.

Но это еще не всё. Интересен характер отметок о дежурствах. Среди нас было установлено смягчающее правило: если кто-то не сумел отдежурить по комнате, ему прибавляется еще один день. И таким манером дальше, пока он не выполнит эту работу - главным образом не вымоет полы. Мы ведь возвращались в грязных сапогах и какие становились полы, понятно без слов. Так по этим отметкам видно как росла наша апатия. Начинающие дежурили по два дня, потом пошло по три, по четыре. И наконец восьмой дежурный - Махмудов - дежурил 10 дней. Практически до конца, когда он в конце концов, подготовил комнату к сдаче, вывезя почти двухнедельную грязь. Помнится и ведер воды ему потребовалось для этого тоже десять - по одному на каждый из пропущенных дней.

График этот был одновременно и нашим календарем, крестиками дежурств заодно отмечались прошедшие дни. А затем я по своей инициативе стал наносить особые пометки, об убывших.

Первым уехал Серега Фурин, у него случился приступ аппендицита. Дело обошлось благополучно, но закончилось операцией. Занятно, что та песенка Зыкова начиналась с Сереги:

Навстречу нам, по борозде Серега Фурин.

Серега Фурин, идет и курит.

Смотрите люди, вот идет Серега Фурин

И вслед за ним всегда готовы мы идти.