Чтение онлайн

Несколько дней мы объедались яблоками, в комнате стоял неповторимый аромат спелых сочных плодов.

Что мне потом рассказал Ковалев... Сразу после нашего с Бадаевым ухода (так уж совпало), всех собрали на беседу. Майор Захаров говорил, что надо вести себя прилично, а то некоторые позволяют себе разные вольности, например, лазят за яблоками. Кронов мягко вступался, говорил, что, если сначала такое и бывало, а теперь уже нет. Потом Захаров ушел, а Кронов остался, чтобы уже от себя воззвать к сознательности. Основная масса студентов разошлась по своим комнатам, некоторые продолжали мирно беседовать с Пал-Николаичем на ту же тему. Как уж сообразил Бадаев, что не надо было входить, не знаю! А я вот не сообразил...

Впрочем, еще дважды мы возобновляли наш заветный мешок с запасом яблок. Правда, заносили уже с оглядкой, чтобы не допустить новой нелепости.

День отъезда запомнился дурацкой стычкой. Шла сдача комнат, постелей, прочего инвентаря. Всякое разное имущество вытаскивалось, грузилось на машины. В конце концов наш барак очистился полностью, в нашей пустой комнате валялись только рюкзаки. До назначенного часа отбытия оставалось минут сорок. Вдруг к нам в комнату заглянули Кронов и Иванов. Они звали нас на подмогу второму бараку, который затянул с погрузкой. Мы "из принципа" уперлись.

Через несколько минут Кронов зашел еще раз, с тем же результатом. После его ухода дверь защелкнули на гвоздик. Снаружи кто-то подергался, всё затихло. Мы переглядывались и тревожно прислушивались. Вот раздался голос майора Захарова: "Почему не идут? Да не может быть". Дверь слегка дернулась. Все собрались с духом, чтобы не сробеть.

Гвоздь слетел с жалобным звоном, и майор вошел. Вернее даже не вошел, а остался в дверях, заступив в комнату только одним сапогом. Захаров казался совершено равнодушным, не сверкал глазами, не раздувал ноздри. Он сказал:

– Завтра будем разговаривать в кабинете у ректора. Захватите свои студенческие билеты... Кто не понял? Сейчас же ступайте грузить.

Повернулся и вышел. Женька Роговой сказал с кривой усмешкой:

– Если хорошо попросят, почему не сделать.

И все потянулись цепочкой по коридору и на улицу. "Дерьмо вы, ребята", - сказал Кронов, стоя недалеко от нашей двери. Не знаю как у других, у меня эта фраза оставила вечный холодок, который всегда ощущался, когда бы мне в будущих временах не приходилось пересекаться с Павлом Николаевичем.

В самом начале я писал, что в первый раз в своей студенческой жизни мы отправлялись куда-то все вместе целым потоком. И даже двумя потоками. Оказалось, что это иллюзия. Не способствовала картошка ни контактам, ни общению. Более того, с девчатами из своей же группы, жившими в другом бараке, мы виделись издалека, а заглянули в их комнату на огонек лишь однажды, и то мимоходом. Правда, и встречены были соответственно. Меня, например, Рая Зубцова просто и без прикрас назвала дураком. Что уж говорить про другие группы или другие мероприятия? Попробовали, было, посетить компанией кино в местном клубе (шли разговоры, что пустят бесплатно), так вытолкали в шею.

Нет. Тесный мирок отдельной комнаты, отдельной "бригады". Днем поле или КСП, вечером домино. Либо сон с утра до обеда, и работа до вечера.

В общем, всё как всегда, и так дальше, дальше - до самого диплома.

Раздел 6. Синенький скромный дипломчик

Все пять лет, пока я учился в МИХМе, мои знакомые и полузнакомые интересовались - а какая же всё-таки у меня специальность. Отвечать было тяжело, поскольку ответ ожидался в одно слово, но не помещался даже и в два-три. А моя мама, когда ее однажды спросили, на кого учится ее сын, помолчав раздумчиво, брякнула - "на котельщика".

И такое смутное представление тоже было неспроста, оно коренилось на вполне осязаемых причинах.

Когда мы начинали учёбу, наша учебная группа относилась к Органическому факультету. Точнее, он назывался "Механический факультет органических производств". К пятому курсу механические специальности Органического и Неорганического факультетов объединили. Факультет стал просто Механическим. Похожим манером изменилась надпись и на профилирующей кафедре. Правда, тут не производилось никакой реорганизации. Просто Дмитрий Дмитриевич Зыков передал заведование кафедрой Виктору Павловичу Майкову.

Профессор Майков поменял название. И "Машины и аппараты по переработке топлив" превратились в Кафедру нефтехимической техники. Допускаю, что Дмитрий Дмитриевич испытал при этом некоторое огорчение, но мне, как и большинству моих одногрупников, новое название казалось более звучным, более выразительным, короче - более современным.

Сам профессор Зыков продолжал работать на кафедре. Дважды, на первом и на пятом курсах мы выслушали от него бажовскую притчу о Тимохе Малоручко. С одним уточнением. Снисходя к возможной необразованности студентов, Дмитрий Дмитриевич называл самоуверенного Тимоху общеизвестным именем Данилы Мастера. Но сути сказа он не менял - перепробовав множество профессий, Тимоха, наконец, стал углежогом. Имелось в виду - как и вы все, ныне здесь присутствующие. Вот оно, исконное имя вашей профессии.

Помнится, я тогда пробормотал себе под нос подлинное прозвание бажовского героя, но вслух лезть с замечанием не посмел. В первый раз слишком был велик мой восторг от осознания себя студентом, и хотелось видеть вокруг только хорошее и доброе. Во второй - не поднялась рука перебивать почтенного профессора, который казался мне несправедливо обойденным. Впрочем, такое представление продержалось лишь до первой лекции Майкова.

Я уже говорил, что к пятому курсу все мы, волей-неволей прошли безжалостную школу зачетов, защит и экзаменов, и к изучению спецпредмета подошли готовенькими. Каждый, если не думал, то ощущал, что теперь-то нас трудно чем-либо поразить. И особенно не ждали никаких сюрпризов от Майкова, который совсем не блистал представительной внешностью. Никто бы со стороны не сказал, что это профессор, скорее рядовой механик, или даже лаборант.

* Вообще говоря, будучи студентами, мы всех, кто попадался нам на глаза в институте, относили именно к лаборантам. Разумеется, за исключением преподавателей, явного начальства и разных уборщиц и библиотекарей. И стало мне известно значительно позже, что практически вся эта малословная публика как минимум инженеры НИСа, а то и научные сотрудники с кандидатскими корочками.*

Первую лекцию Майков начал с длинного предисловия, но не из области легенд и сказов, а с принципов подхода к научным теориям и сущности познания. Вся похожая философия так или иначе нам уже была шапочно знакома, единственно, Виктор Павлович часто вворачивал новое словечко "парадигма", заменяя им понятия - подход, принцип. Чувствовалось, что он очень любит это слово. Но пожалуй его подход к вопросу действительно заслуживал такого особенного отличительного поименования.

Мы уже к тому времени знали, что химия - темный лес до небес, и в ней не свершалось ничего огромного, достойного войти во все учебники со времен дедушки Менделеева. Что до сих пор так никто путем и не знает, как все-таки действует любой из катализаторов, почему возникают азеотропы и много прочего в том же духе. Состав смеси - и тот нельзя просто замерить приборчиком, бери всё те же мензурки, пробирки, лакмус. А уж если доходит до количественных показателей, караул кричи!

Помнится, Артамонов Дмитрий Сергеевич в бытность нашу на "Процессах и аппаратах" на вопрос, почему так заметно не сходятся экспериментальный и расчетный графики, только улыбнулся своей доброй усталой улыбкой. "Ведь это же не математика! Мы же не квадратуру круга определяем. Здесь такое множество факторов". Да, все "процессовские" расчеты базировались на диаграммах, таблицах и коэффициентах из других таблиц. Высшей точкой однозначности выступал материальный и тепловой баланс. Дальше шла большая или меньшая неопределённость. Но зато... Зато студенты в этой неопределённости чувствовали себя, как та самая рыба в воде.