Чтение онлайн

Косой — кличка, прозвище, ярлык. Скорее всего, это — дистанцирование. Как будто он стал другим человеком, не имеющим ничего общего с прошлым. Он принял прозвище, потому что так проще. Потому что так он не Гриша, которого мать, наверное, любила когда-то. А просто Косой — беспризорник, отброс, никто, такой же, как все остальные.

Я смотрел на него и понимал: вот она, главная проблема. Не голод, не холод, не чёрные, не Дикие Земли. А это. Безропотная готовность к отрицанию себя. Неуважение к себе на базовом уровне. Они, эти дети, смирились. Приняли свою участь. Перестали бороться.

А без этого — без фундамента, без веры в себя — ничего не построить. Ни силу не обрести, ни судьбу не изменить.

— Гриша, — сказал я тихо.

Он вздрогнул.

— Если я тебя всё-таки по имени буду звать, — продолжил я, глядя ему в глаза, — ты не обидишься? Против не будешь?

Косой — Гриша — смотрел на меня, и его лицо медленно менялось. Растерянность и удивление исчезли, впрочем, как и смущение. Он почесал затылок, потом потёр переносицу, потом вообще замер, не зная, куда девать руки.

— Да ладно, — сказал он наконец. Голос его сел, стал каким-то странным, незнакомым. — Не обижусь. Называй.

Я кивнул.

— Хорошо.

Гриша — теперь я так буду его называть, потому что это правильно — постоял ещё секунду, потом развернулся и быстро пошёл к огню. Я смотрел ему вслед и видел, как он сел на своё место, как взял в руки иголку с ниткой, как попытался продолжить штопать штаны. Но пальцы его дрожали.

Я устроился на нарах и укрылся тряпками. Кажется, собрал всё, что было вокруг. Но холод всё равно забирался под них.

Ужасные условия. Грязно, холодно и жуткая вонь. И не только дымом и гарью. Тряпки пахли сыростью и чем-то кислым, от чего воротило нос.

Отвратительные условия. Особенно для детей.

Я лежал и думал.

В голову лезли мысли — одна другой страннее. Об этом мире, о кристалле, о женщине на портрете, о Косом, который на самом деле Гриша, но не хочет им быть. О том, что я здесь, в этом теле, в этой жизни. И что завтра мне снова вставать, снова дышать этим холодным, пропитанным гарью воздухом, снова смотреть в глаза детям, которые потеряли себя.

А может, это всё сон? Может, я сейчас засну, а проснусь в своём зале, на матах, и мальчишки будут надо мной склоняться, и скорая приедет, и всё будет как раньше?

Глаза слипались. Холод отступал, уступая место тяжёлому, вязкому теплу, которое умудрялось создавать это тощее, голодное тело. И это тепло кое-как сохранялось многослойной кучей тряпья, наваленной на мне ворохом.

Мысли плыли, суть их то ускользала, то вспыхивала в голове ярким пятном. Но лишь для того, чтобы через пару секунд снова рассеяться.

«Что делать с кристаллом? Продать? Использовать?»

«Как показать Грише, что он личность? Почему и как я связан с ним?»

«Кто эта женщина на гравюре?»

И снова:

«Продать — опасно. Будут вопросы. Откуда у беспризорника праносток? Кто дал? Кто знает? Можно нарваться на тех, кто захочет отобрать силой, или на тех, кто начнёт копать глубже. Слишком много вопросов. Слишком много риска»

И ещё:

«А если использовать самому? Для этого нужно пробудить Средоточие. А для этого требуются Очки Наставления. Сотня. И десять уже есть. Осталось всего девяносто…»

Мысли путались, терялись, распадались на куски. Я чувствовал, как проваливаюсь в сон, как тело расслабляется, как холод отступает, как…

— Огрызок!

Резкий шёпот вырвал меня из сна. Всё-таки я отрубился.

Я открыл глаза — вокруг было темно. Совсем темно. И тихо. Огонь в топке погас, не осталось даже углей. И тишина… странная, вроде бы и ночная, когда звуки теряются, замирают, но одновременно какая-то напряжённая. Словно все, кто был вокруг затихарились и сидят, ждут чего-то.

Сколько времени прошло, долго я спал?

Надо мной стоял Косой, то есть Гриша, поправил я сам себя. Лицо его было напряжённым. Я мгновенно собрался.

— Вставай, — прошептал он. — Патруль ходит. Наши засекли. Лучше зашкериться.

Я сел, окончательно проснувшись. Голова была тяжёлой, тело ломило, но я заставил себя двигаться. Сунул руку под подушку, нащупал шкатулку, быстро, так что даже Гриша не видел, спрятал её за пояс — под рубаху, чтобы не болталась. Класть сейчас шкатулку в тайник — плохая идея. Да и вообще оставлять её здесь не лучшее решение. Не знаю, почему так поступал Огрызок, но мне не хотелось. Я накинул куртку. Ткань была ещё слегка влажной, и это моментально придало бодрости, полностью прогнав сон.

— Пошли, — сказал я.

Мы выбежали к центру котельной. В темноте я видел, как двигаются тени — другие дети тоже прятались. Совершенно бесшумно, как будто тренировались и учились этому не один год. Возможно, так оно и было.

Кто-то забился под котлы, кто-то — за трубы, кто-то полез наверх, в темноту, где ржавые лестницы уходили в никуда.

Я заметил нишу за большой трубой, толкнул туда Гришу, втиснулся следом. Прижался спиной к холодному металлу, замер, быстро осмотрелся. Странно, я довольно неплохо видел в темноте. Но сейчас важно было другое.

— Другие выходы есть? — прошептал я.

— Есть, — ответил Гриша так же тихо. — И не один. Но сейчас рано паниковать. Они далеко.

— Кто они?

— Патруль. Не чёрные, — он помотал головой. — Обычные. Городская стража. Тупые и ленивые, тщательно не проверяют. Если затаиться — пройдут мимо.

Я кивнул, не спрашивая больше. Прижался к трубе, стараясь слиться с ней. Дышал тихо, почти неслышно. Гриша рядом делал то же самое — я слышал его дыхание, чуть сбивчивое, но довольно спокойное. Видно, он привык к таким ночным проверкам. А ещё я заметил, что он старается дышать животом. Молодец, парень. Учится.

Тишина. Только ветер завывал где-то снаружи, за стенами котельной, да мертвенно-бледный свет проникал внутрь сквозь узкие щели в заколоченных окнах. Может, луна взошла, не знаю. И вдруг… где-то далеко, на улице, раздались грубые голоса. Приглушённые, неразборчивые. Я старался понять, о чём они говорят, но не разобрал ни слова.

Я начал считать про себя, чтобы хоть примерно понимать масштаб времени. Раз, два, три…

На счёте «двести тридцать» голоса стали удаляться. Ещё через минуту они стихли совсем.