Чтение онлайн

– Рассеянный у нас вор, - сказал сыщик, глядя в потолок.
– Как говорите, не из удачливых. Сперва он что-то у кого-то крадет и теряет у Нэдуэев. Потом он крадет у Нэдуэев и теряет у Крэйлов. Кстати, что он украл у леди Крэйл?

Сыщик был кругленький, лысый, а лицо у него странно морщилось, так что нельзя было понять, улыбается он или нет. Но его собеседнице и в голову бы не пришло, что он смеется над ней.

– Вот именно!
– победоносно воскликнула она.
– Мои слова! От меня абсолютно все скрывают. Они какие-то уклончивые... Даже леди Крэйл говорит: "Наверно, что-нибудь украли. Иначе зачем ему скрываться?" А Нэдуэи просто молчат. Сколько раз я им повторяла: "Не щадите меня, я выдержу". В конце концов имею же я право узнать, обокрали меня или нет!

– Может быть, им будет легче, - сказал сыщик, - если вы сами подскажете, что у вас украли? Удивительно странное дело! Никак не могу выяснить, кто чего лишился. Допустим, было две кражи. Допустим, что их совершил один и тот же человек. Мы называем его грабителем, потому что он оставляет у потерпевших незнакомые им вещи. Ни одна из этих вещей, насколько мне известно, не принадлежит тем, кого он посетил, - вам, например.

– Откуда мне знать?
– сказала леди и недоуменно повела рукой.
– Никто мне не скажет. От меня все...

– Простите, - сказал мистер Прайс, на этот раз твердо.
– Кому же знать, как не вам? Украли у вас что-нибудь?

Украли что-нибудь у вашей соседки?

– Разве она заметит?
– с внезапной желчностью сказала миссис Маубри. При ее рассеянности...

– Та-ак...
– задумчиво кивнул сыщик.
– Леди Крэйл не способна заметить, обокрали ее или нет. Насколько я понял, вы тоже.

И раньше, чем до нее дошло, как ее оскорбили, прибавил:

– А мне говорили, что она умная женщина, общественный деятель и прочее.

– Ах, Господи, конечно, она умеет устраивать всякие митинги! поморщилась викторианка.
– Возьмите, например, ее лигу "Долой табак" или эту дискуссию о том, что считать наркотиком, а что лекарством. Но у себя дома она абсолютно ничего не замечает.

– А мужа она замечает?
– поинтересовался Прайс.
– Кажется, в свое время он слыл интересным собеседником.

Говорят, он сильно пострадал на одном займе... Да и жене, конечно, не платят за борьбу с табаком. Следовательно, они люди бедные, хоть и древнего рода. Как же они не заметили, все ли у них цело?

Он помолчал, подумал и вдруг сказал резким, как выстрел, тоном:

– Что именно они нашли, когда взломщик исчез?

– Кажется, только сигары, - отвечала миссис Маубри.
– Очень много сигар. Там была карточка Нэдуэя, вот мы и решили...

– Да, да, - сказал Прайс.
– Что же этот вор еще украл у Нэдуэев? Надеюсь, вы понимаете, что я не смогу помочь вам, если мы оба не будем откровенны. Ваша племянница - секретарь мистера Нэдуэя-старшего. Смею предположить, что она пошла на это, потому что ей надо зарабатывать.

– Я была против, - сказала миссис Маубри.
– Служить у таких людей! Но чего вы хотите? Эти социалисты нас абсолютно обобрали.

– Конечно, конечно, - согласился сыщик, рассеянно кивая, снова уставился в потолок, словно унесся мыслью за тысячи миль. Наконец он сказал: - Когда мы смотрим на картину, мы не думаем о конкретных, знакомых людях.

Попробуем и сейчас представить себе, что говорим о чужих.

Одна девушка выросла в роскоши и привыкла к красивым вещам. Потом ей пришлось жить скучно и просто - выхода у нее не было. Ей платит жалованье черствый старик, и ей не на что надеяться. А вот еще один сюжет. Светский человек привык жить широко, а живет более чем скромно. Он обеднел, да и жена-пуританка не терпит невинных радостей, особенно табака. Вам это ни о чем не говорит?

– Нет, - сказала миссис Маубри и встала, шурша платьем.
– Все это в высшей степени странно. Не понимаю, что вы имеете в виду...

– Да, непрактичный этот вор...
– сказал сыщик.
– Если бы он знал, на что идет, он бы обронил два фермуара.

Миссис Мильтон-Маубри отряхнула со своих ног прах и пыль конторы и отправилась за утешением в другие места.

А мистер Прайс подошел к телефону, улыбаясь так, словно он скрывал улыбку от самого себя, позвонил другу в Скотланд-Ярд и долго, обстоятельно говорил с ним о карманных кражах, которые участились с недавних пор в беднейших кварталах Лондона. Как ни странно, повесив трубку, мистер Прайс записал новые сведения на том же листке, на котором он делал заметки во время беседы с миссис Маубри.

Потом он снова откинулся в кресле и уставился в потолок. В эти минуты он был похож на Наполеона. Что ни говори, Наполеон тоже был невысок, а в пожилые годы тучен; вполне можно допустить, что и Прайс стоил больше, чем казалось с виду.

Сыщик ждал еще одного посетителя. Оба посещения были тесно связаны, хотя миссис Маубри сильно бы удивилась, если бы встретила здесь хорошо знакомого ей младшего партнера фирмы "Нэдуэй и сын".

Дело в том, что Алан Нэдуэй не действовал больше тайно, как тать в нощи. Он намеренно выдал себя - еще откровенней, чем в тот раз, когда оставил карточку у Крэйлов. Если ему суждено попасть в тюрьму и в газеты, заявил преступник, он будет фигурировать там под собственным именем. В письме к брату он серьезно сообщал, что не видит в карманных кражах ничего дурного, но совесть (быть может, слишком чувствительная) не позволит ему обмануть доверчивого полисмена. Трижды пытался он назваться Ногглуопом, и всякий раз голос у него срывался от смущения.

Гром разразился дня через три после этого письма. Имя Нэдуэев замелькало в шапках всех вечерних газет, но контекст был совсем не тот, что обычно. Алан Нэдуэй, старший сын сэра Джекоба Нэдуэя (так звали к тому дню его отца), привлекался к суду по обвинению в воровстве, которым он прилежно и успешно занимался несколько недель.

Дело осложнялось тем, что вор цинично и безжалостно обирал бедняков, но выбрал к тому же тот самый квартал, где его брат, достопочтенный Норман Нэдуэй, подвизался с недавних пор в качестве приходского священника и неустанно творил добро, снискав заслуженную любовь прихожан.

– Просто не верится!
– сокрушенно и веско сказал Джон Нэдуэй. Неужели человек способен на такую гнусность?

– Да, - немного сонно откликнулся Питер Прайс, - просто не верится.

Не вынимая рук из карманов, он встал, посмотрел в окно и прибавил:

– Да, лучше не скажешь! Вот именно: "просто не верится".

– И все же это правда, - сказал Джон и тяжело вздохнул.

Питер Прайс не отвечал так долго, что Джон вскочил на ноги.

– Что с вами, черт побери?
– крикнул он.
– Разве это не правда?

Сыщик кивнул.

– Когда вы говорите "это правда", я с вами согласен.

Но если вы спросите, что именно правда, я отвечу: "Не знаю". Я только догадываюсь в самых общих чертах.

Он снова помолчал, потом сказал резко:

– Вот что. Не хотел бы заранее возбуждать ни надежд, ни сомнений, но, если вы разрешите мне повидаться с теми, кто готовит дело, я, кажется, кое-что им подскажу.

Джон Нэдуэй медленно вышел из конторы. Он был сильно озадачен и не опомнился до вечера, то есть до самого отчего дома. Машину он вел, как всегда, умело, но лицо его против обыкновения было мрачным и растерянным. Все так запуталось и осложнилось, словно его загнали на самый край пропасти, а это нечасто бывает с людьми его склада.