Чтение онлайн

мать», «Утренний туалет», «Молитва перед обедом», «Гувернантка» и бесконечные натюрморты, любовно изображающие предметы домашней утвари, окружавшие человека в его повседневном быту и столь милые, уютные для глаза собственника. Что открыл, что нового выразил Грез? Вот его сюжеты: «Паралитик», «Дере

венская свадьба», «Балованое дитя», «Мальчик с куклой» и т. д. Неизменно, когда мы обращаемся к французскому сентиментализму, перед нами выступает все тот же круг идей, все те же герои, все та же философия человека. Говорят о личности, о ее неповторимости, а пишут семьянина-собственника; превозносят великие духовные ценности человека—изображают самодовольного буржуа за обеденным столом, играющим с собачкой, совершающим утренний туалет; требуют свободы и показывают, как реализована эта свобода в семейном очаге, в уютном мирке близких по крови людей, домашних вещей, домашних животных. Перед нами в сентиментализме предстает не просто живой, окруженный бытом человек третьего сословия, но прежде всего част^ н ы й человек, равнодушный к окружающему миру, занятый собой и своим достатком, находящий свое счастье в кругу близких по дому людей и ему лично принадлежащих вещей. И этот частный человек даже в годы, когда еще предстояло бороться, когда надо было хотя бы для обеспечения своего же будущего благополучия совершить революцию, жертвуя собой, своим уютом, ниспровергать дворянско-феодальное государство,—даже в эту пору не может скрыть своего нежелания покинуть очаг, своего стремления жить для себя, жить в довольстве, жить умеренно и аккуратно.

Шарден, художник, боровшийся против дворянского искусства, заложивший основы новой эстетики, один из идеологов третьего сословия,—за несколько лет до революции написал свой автопортрет. И что же увидел зритель? Добродушный старый человек, с мягким взором окруженных мелкими морщинами глаз, видимо только поднявшийся с постели, так как на нем ночной колпак, а на его шее—теплый платок. Эю был портрет милого дедушки, частного человека, а не художника, открывшего новую эру в искусстве.

Художник Жаи Рюбер решил написать цикл картин о Вольтере. Что увидел он в этом лидере просвещения.

воителе против церкви, активном борце третьего сословия против деспотизма, против всего феодального уклада жизни? Частного человека. Он пишет картину «Вольтер на прогулке»—маленький тощий старичок лихо несется на коляске, но, неумелый кучер, он наезжает на камень. Он пишет другую картину—«Завтрак Вольтера». В домашнем небрежном туалете перед нами тот же старичок, лукаво улыбающийся принесшей ему чашку утреннего кофе служанке. В третьей картине— «Утро Вольтера»— художник как бы вплотную подходит к большой теме— Вольтер-писатель. И опять: перед нами все тот же старичок, вставший только что с постели, что-то небрежно диктующий своему секретарю и занимающийся в то же время главным делом: подпрыгивая на одной ноге, он стремится натянуть на себя панталоны. Перед нами нет Вольтера-трибуна, Вольтера-писателя, Вольтера-обще-ственного деятеля, чьи сочинения читала вся Европа, кто способствовал разрушению твердыни деспотической власти и всемогущей церкви. Художник изобразил сухонького, с оригинальным лицом, старичка, с не менее оригинальными причудами, оригинальным бытом. Пути развития русской литературы были совершенно иными.

VII

Литературной деятельностью Радищев начал заниматься тотчас после приезда из Лейпцига. Видимо, сразу после перевода книги Мабли, то есть в первой половине 70-х годов, он пишет «Дневник одной недели»—свое первое художественное произведение и, пожалуй, первое в России законченное сентиментальное произведение. «Дневник»—это лирическая исповедь духовно потрясенной личности, запись беспрестанно меняющихся психологических состояний человека, пристально вглядывающегося в жизнь своего сердца. «Дневник»—блестящий дебют молодого писателя. Все в нем—замысел, тонкость анализа, мастерство передачи быстро сменяющихся впечатлений, язык, передающий интенсивность и напряженность душевной жизни,—изобличают талант и мастерство художника, отлично усвоившего принципы и стиль своих учителей, и Руссо в первую очередь. Но, написав такое произведение, Радищев не печатает его—обстоятельство первостепенной важности, которое должно быть отмечено как вторая особенность начала творческого пути Радищева.

После «Дневника» наступает перерыв. Затем вдруг начинается пора интенсивнейшей работы. Происходит это в самом начале 80-х годов. В 1780 году пишется «Слово о Ломоносове»; в 1782 году—«Письмо другу, жительствующему в Тобольске»; в 1783 году Радищев создает первое свое поэтическое произведение—оду «Вольность»; в 1784— 1789 гг. он пишет два центральных своих произведения— «Житие Ушакова» и «Путешествие». Произведения 80-х годов резко отличаются от первых опытов, отличаются прежде всего идейно. В переводчике Мабли и авторе «Дневника» мы видим радикального политического мыслителя, ученика передовых идеологов просвещения, ‘писателя, отлично усвоившего основы эстетики сентиментализма. Автор произведений 80-х годов—революционер, самостоятельный мыслитель и самобытный писатель.

Нетрудно заметить, что не случайно в литературной, деятельности Радищева так четко могут быть разграничены два периода. Между ними проходит великий рубеж русской истории XVIII века—крестьянская война 1773— 1775 гг.

Два года, проведенные Радищевым в России по возвращении из Лейпцига,—годы интенсивной идейной жизни.. Уже в этот период, до восстания Пугачева, Радищев, следуя за «вождем своея юности» Ушаковым, начинает критически относиться к апостолу европейского сентиментализма—Руссо. Замечательным свидетельством этого является «Дневник одной недели». При чтении «Дневника» именно эта полемичность по отношению к Руссо прежде всего обращает на себя внимание.

Философским обобщением идейно-эстетических воззрений Руссо на человека, своего рода энциклопедией сентиментальных убеждений, был его педагогический роман «Эмиль, или о воспитании». Именно там мельком высказанный в «Рассуждении о происхождении и основаниях неравенства» тезис об антиобщественной природе человека нашел свое полное, законченное выражение. Центральная идея романа—воспитание человека в полной изоляции от общества. Именно так, в уединении, человек может раскрыть все свои душевные качества, заложенные в нем от природы, обнаружить и проявить себя как личцость. Соответственно этой задаче сформулирован и нравственный кодекс Эмиля, определяющий путь человека к блаженству. В наставлениях учителя Эмиля это сформулировано так: «Я мечтаю о том моменте, когда, освободившись от телесных оков, я стану Я без противоречий, без разделения, и не буду нуждаться ни в чем, кроме себя, для того, чтобы быть счастливым; в ожидании этого состояния я стремлюсь к нему уже в этой жизни, так как придаю мало значения всем ее бедствиям, считаю ее почти чуждой для своего существа, и всякое истинное благо, которое я могу извлечь из нее, зависит от меня». И еще определеннее: «О человек1 Заключи бытие твое внутри себя и не будешь ты несчастлив».

Радищев перечитывал Руссо, обогащенный своими русскими впечатлениями, опытом своего участия в русском общественном движении. Руссо настойчиво уводил от мира, обосновывал возможность и право человека найти счастье внутри себя. Дух самодовольства пронизывал этот идеал счастья. И действительно, Руссо откровенно заявляет: человек чувствует свое достоинство, свою полноценность тогда, когда удовлетворяется и радуется своей способности тонко и сложно воспринимать мир, глубоко чувствовать и созерцать богатство собственной души. «Не быть довольным своим состоянием—значит не желать быть человеком».

Радищеву становилось ясным: как энциклопедистская теория просвещенной монархии в русских условиях оказывалась союзницей деспотической политики Екатерины II, так и моральная теория Руссо была чужда России, ибо не соответствовала интересам русского общественного движения. В атмосфере этих размышлений и возник замысел «Дневника одной недели».

Основная идея «Дневника» выражена самим Радищевым так: «Как можно человеку быть одному, быть пустыннику в природе». С позиций сентиментализма Радищев стремился дать психологическое обоснование несостоятельности теории уединения. «Дневник» начинался словами: «Уехали они, уехали друзья души моей...» Герой «Дневника», автор записок, остался один. «Везде пусто— усладительная тишина! вожделенное уединение!» И вот тут-то Радищев стремится психологически показать, что требуемое сентименталистами уединение, восхваляемое ими одиночество—нестерпимы, больше того—пагубны для человека.

Уже в первый день герой заявляет: «не мог я быть один». Занятый собой, герой оказывается «почти глухим и немым». На второй день он уже знает: «...я один,—

блаженство мое, воспоминание друзей моих было мгновенно, блаженство мое была мечта». Скорбь и отчаяние охватывают его. «Но где искать мне утоления хотя мгновенного моей скорби? Где?» Он прибегает к спасительному совету Руссо: «В тебе самом»; но совет этот оказывается обманным: «нет, нет, тут-то я и нахожу пагубу, тут смерть, тут ад». И тогда он бросается к людям—«в сад, общее гульбище», в «позорище»—смотреть, как играют Беверлея.

Так идет борьба: он уговаривает себя насладиться уединением и томится им, бежит сам от себя. День ото дня, все яснее и яснее он понимает, что одиночество—«се смерть жизни, смерть души». Наконец приходит отчетливое сознание: «Как можно человеку быть одному, быть пустыннику в природе». Счастье и блаженство начинаются с окончанием одиночества. Гонимый тоской уединения, он бежит дома, где должен был, согласно заветам Руссо, «быть блаженным», бежит навстречу вернувшимся друзьям—«выходит—о радость! о блаженство! друзья мои возлюбленные! Они!»