Чтение онлайн

В сентябре 1766 года Радищев вместе с другими пажами отбыл из Петербурга.

II

В Лейпциге Радищев пробыл 5 лет—с 1766 по 1771. Из Петербурга уехал восторженный юноша. В Россию вернулся гражданин и мыслитель. Сам Радищев считал эту пору жизни важнейшим этапом в формировании своего характера и своих убеждений. Именно поэтому он счел необходимым рассказать своим согражданам, что и как воспитывало его. Свой замысел он исполнил в книге «Житие Федора Васильевича Ушакова». Это сочинение служит для нас основополагающим документом в определении истоков мировоззрения Радищева. Приступая к этой поре жизни Радищева, мы, выражаясь его словами, покидаем область «гадательного» и вступаем «на путь истины».

В Лейпциг Радищев вместе с другими молодыми людьми был отправлен для обучения на юридическом факультете университета. Предстояло в соответствии с инструкцией, написанной Екатериной, «обучаться латинскому, немецкому, французскому и, если возможно, славянскому языкам... моральной философии, истории, и наипаче праву естественному и всенародному, и несколько и Римской империи праву». Истомленные «наставлениями» неуча Морамберта, бывшие пажи жадно принялись за науку. Радищев занимался не только по юридическому факультету, но, действуя «по собственному произволению», изучал литературу, естественные науки, посещал лекции на медицинском факультете. Университет мог дать некоторые знания, и их отлично усваивал Радищев, но университет не мог воспитать юношество. Дух рутины, схоластики, оторванность от жизни, религиозное ханжество и апологетика монархического строя— вот что характерно было для немецкой университетской науки и университетских профессоров того времени. Лишь лекции молодого профессора Платнера, читавшего философию, да старика поэта Геллерта, учившего морали, вызывали сочувствие Радищева и его товарищей. Дух самостоятельности и критицизма характеризует отноше: ние русских студентов к университету. Так, после знакомства с первыми лекциями схоласта и консерватора профессора Беме, Радищев вместе с другими товарищами категорически отказался слушать этот курс. Характерно при этом их смелое заявление, что они этим лекциям предпочитают книгу радикального французского мыслителя Мабли.

По оценке Радищева, университет дал ему лишь некоторую сумму фактических знаний, помог овладеть в совершенстве несколькими иностранными языками. Но, заявлял он, «хотя разум и обрел много понятий», это еще не главное. Нужно прежде всего «устроить их в порядок».

Что же воспитывает человека? Что «соделывает» из чувствительного человека гражданина? Что определяет его «чувствования», его убеждения? В своей книге «Житие Ушакова» Радищев заявляет: человека воспитывает жизнь, обстоятельства делают гражданина. Именно «воспитание жизнью» и было самым главным для Радищева в период его пребывания в Лейпциге.

Что же это была за жизнь? Отправляя в Лейпциг двенадцать юношей, Екатерина написала инструкцию обучения, определив правила их жизни и поведения, назначив управителей. Все двенадцать студентов были отданы под единодержавную власть гофмейстера майора Бокума. Для опеки над «духом» был дан иеромонах отец Павел. Так восторженные юноши превратились в подчиненных своего жадного до денег, глупого, самодовольного и невежественного начальника. Сразу и вдруг они лишились всех прав. Теперь они обязаны были жить в специально отведенном для них доме, по-двое в маленьких грязных сырых комнатах, жить под вечным надзором, обязаны носить казенное обмундирование, при этом носить долго, даже когда оно становилось ветхим, обязаны слушать проповеди глупого иеромонаха Павла, человека крайне смешливого, начинавшего хохотать во время богослужения, если кто-нибудь из студентов показывал ему палец.

Но каждый день такой новой жизни преподавал юношам, бывшим пажам, «деятельное нравоучение». Они видели, как поступки Бокума становились из месяца в месяц, из года в год все наглее, все циничнее, все откровеннее в своей корысти. Они видели, как их обкрадывали, и возмущались, что их кормили тухлой пищей. Они понимали, что им не дают положенных им новых мундиров и шинелей, так как деньги идут в карман Бокума; они мерзли по зимам, болели, так как Бокум предпочитал лучше брать деньги себе, чем отапливать комнаты студентов. Они на каждом шагу, ежедневно были оскорбляемы именно за попытки выступить со справедливыми требованиями или просьбами.

Обстоятельства делают человека, говорит Радищев. Обстоятельства тиранического управления Бокума вызвали негодование, которое изо дня в день стало расти, превращаясь в протест. Ничто, по словам Радищева, «толико не сопрягает людей, как несчастие. Сия истина подкрепляется и нашим примером. Худые с нами поступки нашего гофмейстера сделали нас единомысленными». Изучение книг о естественном праве, знакомство с формами государственного управления подкреплялось у русских студентов опытом жизни в своей колонии под началом Бокума. Становилось ясным, что их «мучитель» поступал с ними так не по причине дурного своего характера, а в силу данной ему власти, сделавшей его во всем подобным «правителям народов», «самовластным государям». Но кто же наделил его такой властью? Чьим наместником был Бокум в русской колонии студентов?—Несомненно, русской императрицы Екатерины II. Низведенные на положение безгласных подданных, Радищев и его друзья на собственном примере познали, что значит на деле необузданный произвол владык. Уехав из России, они были настигнуты самодержавием. Вот именно эта жизнь под пятой самовластного начальника и воспитывала в Радищеве дух протеста против тирании и деспотизма.

Чем сильнее и наглее были притеснения Бокума, тем неодолимее росло чувство негодования, тем тверже становилась воля. «Человек много может сносить неприятностей, удручений и оскорблений,—пишет Радищев об этой поре жизни.—Доказательством сему служат все едино-начальства. Глад, жажда, скорбь, темница, узы и самая смерть мало его трогают. Не доводи его токмо до крайности». Радищев, вместе с другими студентами доведенный до крайности, поднялся на бунт. Душой этого заговора был его старший товарищ Федор Ушаков. Он первым, раньше других, восстал на «всесилие» Бокума, смело противореча ему и требуя к себе и к товарищам справедливости. Ненавистник рабства, свободолюбец и гражданин-человек большого самобытного ума и таланта, твердой воли и непреклонного мужества, он ходом событий был поставлен во главе русской колонии, сделавшись по праву ее руководителем. Бунт студентов против Бокума дал результаты. И хотя Бокум сначала пытался, используя власть, жестоко расправиться с бунтовщиками, предав их военному суду, посадив предварительно в карцер под стражу, но, действуя «неутомимо», студенты добились вмешательства посла Белосельского, который встал на их сторону. Выигрыш был не только в том, что улучшились условия материального существования. Победа учила: насилию, неправде, самодержавному гнету надо противиться. Только в сопротивлении, в мятеже, человек, живущий под игом деспотической власти, может сохранить себя как личность, отстоять свою свободу и достоинство. Вот почему для Радищева бунт против Бокума «одна из знаменитейших эпох жизни».

Как видим, живя в Лейпциге, Радищев и его друзья испытывали на себе политику русского самодержавства. Но родина оборачивалась в Лейпциге не только полицейским режимом Бокума. Россия оппозиционная по отношению к самодержавию—Россия Козельского и Новикова неотступно следовала за ними, беспрестанно стучалась в их жилье, проникая через установленные Екатериной преграды. Уехав из Петербурга, когда решен был созыв Комиссии по составлению нового Уложения, Радищев и Ушаков с нетерпением ждали начала ее работы. И вот 31 июля 1767 года в Москве открылись заседания Комиссии. Газеты «Московские ведомости» и «Санкт-Петербургские ведомости» были заполнены подробными отчетами о заседаниях Большого собрания, о выступлении депутатов, о возникавших страстных спорах по кардинальным вопросам русской жизни и крестьянскому прежде всего. Несомненно, важнейшим моментом работы Комиссии было присутствие в ней 112 депутатов от крестьян.

Все они привезли с собой наказы избирателей, которые наполнены были скорбным перечнем нужд и забот. И, главное, они приехали сюда с намерением заняться составлением таких законов, которые бы покончили дело с «отягощением» и утвердили начала справедливости для всех сословий. Об этом боевом духе демократически настроенных депутатов, совершенно не приходивших «в некоторый род восторга» от мудрости самодержицы, отлично свидетельствует сын маршала Комиссии Бибиков: «Некоторые из них (депутаты.—Г. М.), увлеченные вольнодумием, ухищрялись предписывать законы верховной власти, другие предлагали уничтожить рабство».

Первые же заседания определили лидеров разных социальных группировок, с которыми соглашались представляемые ими группы депутатов, выражая свое согласие подачей мнений или, как тогда говорили, письменных «голосов» в защиту или против выдвинутой оратором точки зрения.

Демократический лагерь выдвинул целую группу политических деятелей, доселе никому неведомых, прекрасных ораторов, умевших настойчиво и принципиально защищать свои мысли и подавать «примечания». Этими деятелями были: крестьянин Чупров, казак Олейников, пахотные солдаты Жеребцов и Селиванов, однодворец Маслов и ряд других. К этому демократическому лагерю присоединялись: дворянин Григорий Коробьин, фило

соф-просветитель Яков Козельский, депутат города Дерпта ученый Урсипус.

Во время прений стало ясно, что опрометчиво собранная Комиссия превратилась в своего рода съезд, в идейный центр русской демократической мысли, своими работами свидетельствовавший перед всем светом, что есть в России не зависимая от правительства, противостоящая сословной дворянской идеологии, демократическая общественность.

Демократически настроенные депутаты были предупреждены: «своевольством» не заниматься, об освобождении крестьян речей не заводить, а более и лучше всего «проявлять верность и любовь к государю». Становилось ясным, что о каких-либо радикальных реформах нечего было и думать. Но вместе с тем Комиссия представляла неслыханно богатые легальные возможности постановки важнейших общественно-политических проблем. Вот почему, используя эти легальные возможности, представители демократического крыла Кохмиссии и выдвинули крестьянскую проблему, хотя при обсуждении ее, скованные все той же легальностью, ставили вопрос не об освобождении, а лишь об улучшении положения крестьян.