Чтение онлайн

Он замялся, перед взором моим промелькнула площадь в предрассветных сумерках и юмеми с белым лицом, оседающий на мостовую. "А ты… ты каким меня видишь?"

— Когда я в первый раз вёл тебя во дворец, и тебе стало плохо?

— Скорее, я получил новое подтверждение, что от судьбы не уйдёшь, — грустно поправил он. — Даже нет, это не новость. Подтверждение, что время близится. Как бы объяснить?.. Вот представь, что родители решили тебя женить…

— До меня им дела нет, а вот Хоно исстрадался, — хмыкнул я. — Допустим, решили. Вообразил избранницу. Ужаснулся. И что?

— И свадьба назначена на неопределённое будущее. Тебе кажется, что впереди пропасть времени, и ты предаёшься веселью, разгулу — чему ты обычно предаёшься?

— Службе! — заверил я. — Что бы ни утверждали известные нам завистники, разгулу я не предавался и ранее. Так, чуточку, с перерывами на полгода…

— Не важно. Службе. Повседневной жизни, привычной и размеренной. День вступления в брак кажется таким далёким и, кто знает, что ещё может стрястись за срок, который даже не оговаривался. Но однажды ты отправляешься по делам в ту часть города, где расположен дом девушки. Воображаешь, каково в нём жить. Ты не вспоминал о своей участи очень давно, но теперь смутное ощущение перемен терзает тебя, а за спиной слышатся шаги судьбы. Оборачиваешься и узнаёшь родственника наречённой, который сообщает, что срок подходит к концу. И тогда ты понимаешь: вся твоя прежняя жизнь завершается вместе с ним.

— Ясно. А если девушка мне нравится?

— Не имеет значения. Я привёл сей пример, чтобы показать, как меняются ощущения человека, смирившегося с судьбой (может быть, даже ничего не имеющего против), когда он обнаруживает, что отсрочка приговора завершена.

— Ты так говоришь, — не выдержал я, — будто тебя кто-то принуждал! А… хорошо, изменим условия. Представь, что молодой человек влюблён в девушку — вот как Ясумаса в свою лисицу ненаглядную — и считает каждый день до свадьбы, стремится её приблизить. Что тогда?

— Это явно не мой случай, — понурился Ю. — Говорю же, речь совсем о другом, нежели в примере.

— А я боялся, что кто-то требует нашей женитьбы! — я невольно заулыбался, вспомнив недавние издевательства и намереваясь отыграться.

— Ну уж нет, на подобные отношения даже и не рассчитывай!

Можно подумать, я рассчитываю! За кого меня здесь принимают?!

— А на какие? — поинтересовался я.

— Так этого я и не могу объяснить. Просто верь мне, хорошо? Понимаю, что прошу очень многого, и порой верить так тяжело, но?.. — он заглянул в моё лицо, глаза блеснули в лунном свете, струящемся из окна.

Я кивнул — разговор снова сделался серьёзным.

— А почему я вижу тебя не таким, как другие? Это хоть объяснить можешь?

— Лишь в общих чертах. Всё дело в вере в чудо — помнишь, мы говорили о ней?

Я снова кивнул, припоминая нашу беседу от скуки по пути в Центральную Столицу. Разговор, к которому мы возвращались не раз.

— Вера в чудо, Кай, позволяет тебе смотреть на меня иначе, чем другие люди. А на ней в изрядной степени зиждется то, о чём я должен умолчать. То свойство, что делает тебя особенным, единственным в своём роде. Ведь и госпожа Химико воспринимает меня так же, как господин Татибана, твои родители с прислугой, и… Мэй-Мэй. Она всегда видела только явное, помнишь? Ты один являешься исключением, и тому есть причина, о которой я пока не вправе распространяться. Описание этого облика, доступного лишь тебе, и стало ударом, потрясением, доказательством того, что моё внутреннее зрение было зорким — а я так мечтал и в то же время боялся ему верить, и так не хотел перемен! Как видишь, — он усмехнулся, — вера в чудо — и впрямь редкий дар. Бесценный. И я так же обделён им, как и все остальные.

— Может быть, потому, что ты и сам — чудо, — пошутил я… и всей кожей ощутил, что сказал правду. Что лучше выразиться не смог бы, подбирая слова до рассвета.

Юмеми кто угодно, но только не человек. И я ведь знал это, знал! Мне вспомнились недавние слова Химико. Можно закрывать глаза на странности загадочного южанина, находя им десятки уместных объяснений, поддерживающих картину мира, которую я сам и нарисовал. Но зачем? Какой прок в том, чтобы при первом взгляде на это существо познать истину, а затем старательно убеждать себя, что это было временным затмением? Потому что таких людей не бывает, и в голове не укладывалось, что мир не сошёлся клином на подобных мне. Зачем так настойчиво, упорно обманываться?

И ведь он не лгал мне, никогда. Недоговаривал, было дело. Умалчивал, и сам же предупреждал об этом. Но не лгал. Не придумывал себе имена, происхождение — всё это я сделал за него самолично, опираясь на мнение окружающих, таких же слепых, как я. Чтобы получить понятное на тот миг объяснение чужеродной частичке, что не вписывалась в известную мне действительность.

Чужеродной? Но… в нём столько простого, тёплого, человеческого! Та же Мэй — в её серебристом голоске всегда сквозил некий потусторонний холодок, шепчущий о том, что красавица не то, чем кажется. Или я снова внушил себе всякую чушь, а поначалу и мыслей таких не возникало? Впрочем, не о том размышляю! Человек или нет — а вот он, живой, сидит рядом, и лицо такое грустное…

— Догадался? — Ю порывисто встал.

— Куда ты? — я снова схватил его за рукав. Чудо в косодэ с заплаткой на боку. Я всё замечаю!

— А тебе не надо подумать над тем, кто я, и что… отныне ведь всё изменится? — он опустил голову, отвёл взгляд. Загородился ночной тенью.

Что, теперь так и будет? Ну уж нет! Ничего не изменится!

— А зачем мне думать? — ворчливо произнёс я, усаживая его обратно. — Дурак ты, вот ты кто! Это я тебе могу сказать без лишних раздумий. А если сделаю над собой усилие и пораскину мозгами, то сообщу много нового и интересного. Например, что ты совсем меня не знаешь. Как же, начну я шарахаться от тебя лишь потому, что ты иного роду-племени! Эка невидаль! Вон, за стенкой кицунэ спит… или не спит. И если ты замечал, как Ясумаса краснеет при виде своей возлюбленной, то, поверь, это происходит вовсе не оттого, что она не человек. И тебя он чураться не станет, я уверен!

— А… ты?

— И я.

— Точно? — он посмотрел на меня, пристально, и с таким одиночеством во взгляде, что я с трудом подавил в себе желание схватить юмеми в охапку, прижать к себе, как маленького ребёнка, чтобы понял, окончательно и бесповоротно — точно.

— Чем ты слушаешь? Я же сказал — не буду. Ты — это ты, кем бы ни уродился.

— Я рад, Кай. Прости, что не рассказываю тебе всего. Я и хотел бы, и теперь даже не опасаюсь, но не могу. Это лишит дальнейшее смысла. — Его губы дрогнули.

— Как дитя малое… а ещё совершенство! Так, одно название. Ну-ка, иди сюда!

Ю шмыгнул носом, подтверждая только что сказанное. И чихнул, едва успев прикрыть лицо ладонью. Да уж, до совершенства — как отсюда до Небесных Чертогов.

— Забирайся, нечего с босыми ногами рассиживаться! — я подоткнул покрывала, как только юмеми послушно юркнул под них. Не прогонять же больного человека… или кто он там? Интересно, когда же я узнаю всё — до смерти хоть успею? Лениво подумал, что едва ли проснусь раньше Татибаны, а следовательно, услышу громкий вопль, когда тот решится меня растолкать, но эта мысль скорее позабавила, нежели обеспокоила — я уже проваливался в сладкую дрёму. Последними воспоминаниями о мире яви были тихое «спасибо», произнесённое над моей головой, и шорох затворяющихся фусум.

Сны встретили меня, звонкие и крылатые, словно радостная песня.

— Значит, так?! Они по берегу гуляют, на солнышке греются, а я — работай! Не мужское это дело — нитки вдевать! — раздавались возмущённые возгласы моего друга детства.

Стенания его были не совсем наигранными: мы действительно собрались к морю, предварительно попросив хозяйку дома купить нам недостающие предметы одежды — за отдельную плату, разумеется. Я посмотрел на Ю, выглядевшего бледновато, затем на голубое безоблачное небо, и решил совместить прогулку с лечением. Пусть погреется на солнышке!