Чтение онлайн

— Нет. Парижская гильдия серебряных дел мастеров. Приданое жены моего брата. Я тебе уже говорила, она дочка мэтра Ванвэ, а его предки входили в эту самую гильдию.

— Теперь верю, почему Ванвэ сделал для тебя исключение.

— Я хороший специалист!

— Никто и не сомневается, но, если надоест юриспруденция, я бы посоветовал тебе открыть ресторан. Вкусно потрясающе! Это русская кухня?

— Майкл, это спагетти. Самый банальный рецепт итальянского соуса. Правда, с капелькой французского коньяка.

— Когда ты успела добавить коньяк? Я не видел.

— Пока ты надевал брюки.

— Могла бы предложить мне к кофе.

— Эстет!

— Да. Между прочим, не только у вас у всех утонченные предки. Мой Джейк Уоллер был соратником самого маркиза Лафайета. Надеюсь, тебе не надо объяснять, кто это такой?

— Ваш, можно сказать, национальный герой, который в начале семидесятых годов восемнадцатого века добровольно покинул Францию, дабы воевать за независимость будущих США. А на самом деле — весьма авантюрный вояка, и отправился он через океан по негласной санкции короля, дабы, подогревая гражданскую войну, подорвать мощь Британии.

— Браво, Эле. Можешь преподавать историю в школе. А теперь вспомни, как выглядела форма добровольцев?

— Н-ну…

— Их мундиры отличались изяществом форм и пропорций, потому что Жак Вуаля был дамский портной! Почему маркиз Лафайет взял с собой дамского портного? Ничего удивительного тут нет. Операция в известной мере была тайной, с какой стороны ни взгляни. И Лафайету был нужен очень надежный и неболтливый человек. А уж дамские портные, как никто другой, секреты хранить умеют. И для Жака путешествие с Лафайетом тоже имело прямую выгоду — в долгах мой предок был как в шелках, из которых он шил платья для знати. Знать ведь считала унизительным для себя расплачиваться со всякими там портными и башмачниками, вот карточный долг — это дело чести.

Единственная проблема для Жака заключалась в беременной жене и в наличии пятерых детишек, которых, будучи порядочным человеком, мой предок не мог бросить. Но маркиз Лафайет посчитал, что присутствие на военном корабле, закамуфлированном под торговое судно, женщины и детей отвлечет от секретной операции подозрения.

Понятно, что путешествие через Атлантику в восемнадцатом веке значительно отличалось от того же самого мероприятия на современном лайнере, тем не менее выжили все, и через пару недель по прибытии в Америку жена Жака благополучно разрешилась от бремени. Так что их младший сын родился уже настоящим американцем — тот самый Гарри Уоллер, внук которого и купит у мистера Никса, прошу запомнить это имя, кусок земли в Оклахоме на берегах Ред-Ривер. Перемена же моими предками фамилии была вызвана не столько желанием избавиться от опереточного имени, сколько конспиративными требованиями проекта мистера Лафайета.

— Тогда уж сэра, Майкл, — поправила я. — Лафайет все-таки титулованная особа.

— Мистера, мистера, Эле. Америка — свободная страна. И мистер Лафайет сам боролся за это.

— По благословению французского короля, — напомнила я.

— Да ты никак роялистка? Ладно, ладно, я пошутил. Так вот, прибыв в Америку, Жак проявил недюжинные организаторские способности и очень быстро сколотил целую фабрику, не говоря уже о состоянии. Он не первый, кто сделал состояние на поставках для армии, Эле, ничего постыдного тут нет. Кстати, Жак был первым, кто предложил нашивать на рукава сержантские и унтер-офицерские знаки различия. Можно, конечно, было и вышивать на мундирах знаки отличия, но это долго, к тому же жена Жака была мастерицей по галунам. Она их быстро плела, а сыновья быстро нашивали.

— Особенно преуспевал младший Гарри, который и получил на галуны патент.

Майкл усмехнулся и подлил нам вина.

— Гарри был тогда еще в люльке. И запатентует эти галуны на рукавах кто-то другой. Так часто бывает с изобретениями. Но это правдивая история, Эле, — повторил он. — Как и то, что внук Гарри, которого звали Дональд, кстати, как моего деда-военного журналиста, купил землю именно у предка Никса. И вовсе не потому, что дела с пошивом армейской формы пришли в упадок. Напротив! Уоллеры так дружно плодились и размножались и так лихо строили мундиры, что решили завести собственное суконное производство — от выращивания овец до ткачества и окраски. Это ведь гораздо дешевле, чем покупать заокеанское сукно. И по чистой случайности выбор пал на Оклахому. Ну, может быть, не совсем случайно — там была самая дешевая земля и достаточно мало населения.

Итак, Дональд Уоллер купил овец, нанял пастухов, строителей, приобрел кое-что для обустройства фермы и собственноручно стал рыть фундамент под дом. Ну и тут хлынула нефть. Честно говоря, первое время она никому не была особенно нужна — разве что для производства керосина. Но наступила эра автомобилей, и уж армии-то бензин потребовался в первую очередь. Так мы, Уоллеры, стали, что называется, нефтяными королями, а Никсы — по-прежнему выращивают на мясо бычков.

— Зато семейная легенда у Никсов гораздо красивее!

— Не такая уж это легенда, Эле. — Майкл откинулся на спинку стула и стал рассматривать серебряный кубок так, будто мог увидеть сквозь серебро, как светится вино. — Иначе я бы не отдал ему замок.

— Майкл, по-моему, ты разыгрываешь меня.

— Это не я, Эле. Это судьба. Знаешь, я никогда не был фаталистом, никогда не верил во всякую там мистику и во все такое. Я даже политику из-за этого не люблю, потому что там сплошное… Как бы это сказать? Шаманство, что ли. Или азартная игра с бесконечным блефом. Я прагматик, Эле, я люблю производство. Тут я все понимаю. Вот нефть. Вот вышка. Вот цистерны. Вот рабочие. Вот добыли столько, произвели столько, продали столько, купили новое оборудование, добыли и переработали еще больше. Ладно, Эле, это я так. В политику все равно мне лезть придется.

Но если бы не политика, я тебе говорил уже, что приехал сейчас в Париж только ради того, чтобы накануне выборов покрасоваться перед камерами с нашим благотворительным журналистским фондом Уоллеров. Пятьдесят лет как-никак. Большое событие. Пришлось даже арендовать ваш Центр Помпиду. Мне же всего тридцать два, Эле, это очень мало для политика, просто несерьезно. Нужно ловить каждую возможность, чтобы все видели, какой я успешный и значимый. Мои секретари вылетели заранее, чтобы подготовить все, а я собирался прилететь только сегодня, прямо к пресс-конференции, и тут же обратно. У меня сейчас с этими выборами жуткий график. И вдруг срывается одна встреча! Такое счастье! Я и думаю: а не полететь ли мне заранее? Хоть высплюсь. Раньше времени не буду попадаться своей команде на глаза, переночую в «Павильоне» с Брунсберри, он все равно уже там, я же знаю, что он поехал заниматься этим идиотским наследством. И он, хоть и зануда и бабушкин любезник — представляешь, на протяжении нескольких лет каждый день старательно переписывал ее завещание! — но парень серьезный, не заложит никому, что я устроил себе эдакий отпуск. Сама понимаешь, мне сейчас совершенно не нужно, чтобы кто-то сфотографировал меня в Париже вне Центра Помпиду.

Говорю команде: раз встреча отменилась, поеду домой, и вы тоже отдохните пару деньков до моего возвращения из Парижа, а сам еду в аэропорт и по дороге звоню Брунсберри, дескать, закажите мне соседний номер. А он с ходу начинает рапортовать и бурно радоваться, что у мистера Уоллера появилась возможность увидеть финскую кузину и замок. А мне, Эле, честно, не до кузин и не до замков! У меня проблем столько, еще отеля во Франции не хватало! Мне бы выспаться. Он спрашивает, на какой аэродром и во сколько прилетит самолет — у меня же свой — и кого из тех, кто уже в Париже, отправлять меня встречать. Я говорю, умоляю вас, Брунсберри, не говорите никому, что я прибуду сегодня и что я полечу обычным рейсом, потому что до смерти устал и элементарно мечтаю выспаться. «Но хоть машину-то вам в аэропорт прислать можно?» — спрашивает он. Я не возражаю. Он просит перезвонить ему из самолета, чтобы он знал, во сколько точно мне потребуется машина и чтобы он мог мне сказать, какая она будет. Я говорю, любая, но лучше, конечно, если принадлежит гостинице.

Все. Приезжаю в аэропорт, ставлю машину на обычной стоянке, а не там, где «VIP», покупаю билет в бизнес-класс на ближайший рейс — да так удачно, уже идет посадка, и самое главное — вокруг ни одного знакомого лица. Сажусь в самолет и прямо тут же начинаю дремать. А потом вдруг чувствую, кто-то пристально на меня смотрит. Я невольно открываю глаза и вижу огромного парня, разодетого на ковбойский манер, но роскошно, прямо как какая-нибудь кинозвезда. Я вежливо улыбаюсь — мало ли, вдруг оклахомский избиратель, кто еще может меня узнать? Только там мои фото на каждом углу по всему штату, а дело-то происходит в нью-йоркском аэропорту! Надо улыбаться, нельзя избирателя обижать. Этот верзила тоже делает улыбку, приподнимает шляпу, кивает и проходит куда-то в глубь салона мимо меня. Ну, думаю, угадал, избиратель — точно! И со спокойной совестью продолжаю дремать, а потом, видимо, и совсем уснул, если уже в Париже стюардесса разбудила и во всем салоне я один. И тут я вспоминаю, что забыл позвонить Брунсберри.