Чтение онлайн

Таким образом, этот маленький мальчик не только играл в исчезновение своей матери, но играл также и в свое исчезновение. Фрейд предполагает, что обе игры должны пониматься как попытки справиться с тревогой из-за опасной ситуации путем повторения ее снова и снова в игре.

Если это так, страх стать невидимым, исчезнуть тесно связан со страхом исчезновения матери. По-видимому, потеря матери в определенном возрасте страшит индивидуума потерей своего "я". Однако мать -не просто вещь, которую ребенок видит, но личность, которая видит ребенка. Поэтому мы предполагаем, что необходимым компонентом в развитии "я" является переживание себя как личности под любящим оком матери. Обычный ребенок почти постоянно живет под взором старших. Но быть видимым -просто один из бесчисленных способов, которым полному бытию ребенка уделяется внимание. О нем заботятся, упоминая его, лаская, укачивая, обнимая, подбрасывая в воздух, купая,-его телом управляют так, как не будет больше никогда в жизни. Некоторые матери могут распознать и ответить на "ментальные" процессы ребенка, но не могут соответственно воспринять его конкретную телесную актуальность, и наоборот. Возможно, что со стороны матери неумение отвечать на тот или иной аспект бытия ребенка будет иметь важные последствия.

Дальнейшее рассмотрение того, чего этот мальчик достиг своей игрой, намекает на то, что он стал способен, как допустил Фрейд, делать самого себя исчезнувшим, будучи не способным видеть свое отражение в зеркале. Так сказать, если он не видел себя там, то он сам "ушел прочь"; таким образом, он делал некое шизоидное предположение с помощью зеркала, посредством которого существовало два "его" - один т а м, а другой здесь. Так сказать, преодолевая или пытаясь преодолеть потерю или отсутствие реального другого, в чьих глазах он жил, двигался и обладал бытием, он становится еще одной личностью для самого себя, которая могла бы смотреть на него из зеркала.

Впрочем, хотя "личность", которую о н видел в зеркале, не была ни его собственным "я", ни другой личностью, а лишь отражением его собственной личности, когда он не мог больше видеть тот, другой, отраженный образ своей собственной личности в зеркале, он сам исчезал, вероятно, потому что ощущал, что он исчезал, когда больше не мог ощущать, что находится под внимательным взглядом или в присутствии матери. Возникает ли угроза от реального другого из-за непредвиденного обстоятельства, что другой может в любое время уйти, умереть или не ответить взаимностью; представляет ли другой более непосредственно угрозу в форме разрывания или проникновения -шизоидная личность ищет по образу бытия мальчика для себя зеркала, чтоб превратить свое "я", квазидуальность со всеобщим единством, в два "я", то есть в действительную дуальность. У этого маленького мальчика с двумя "я" его собственное действительное "я" вне зеркала было тем, которое можно было вообразить и с превеликой легкостью отождествить с матерью. Такое отождествление "я" с фантазией личности, которая его видит, может решительно содействовать характерным чертам наблюдающего "я". Как утверждалось выше, такое наблюдающее "я" часто убивает и иссушает все, что находится под его взором. У индивидуума теперь есть преследующий его наблюдатель в самой сердцевине его бытия. Возможно, что ребенок становится одержим чуждым и разрушительным присутствием наблюдателя, который превратился в плохого в его отсутствие, заняв место наблюдающего "я" - самого мальчика вне зеркала. Если такое происходит, он сохраняет осознание самого себя как объекта в глазах другого, наблюдая за собой как за другим: он отдает другому свои глаза для того, чтобы он мог продолжать быть увиденным;

тогда он становится объектом в своих собственных глазах. Но часть его самого, смотрящая в него и видящая его, развила преследовательские черты, которыми, по его ощущениям, обладает реальная личность вне его.

У игры с зеркалом могут быть своеобразные варианты. Болезнь у одного человека началась совершенно явно, когда он взглянул в зеркало и увидел там кого-то другого (по сути, свое собственное отражение)-"его". "Он" должен был стать его преследователем в параноидальном психозе. "Он" был подстрекателем заговора с целью его убить (то есть пациента), а он (пациент) должен был "стрелять в "него"" (в свое отчужденное "я").

В игре маленький мальчик, находясь в положении личности, воспринимающей его, то есть матери, в некотором смысле убивал себя магическим образом: он убивал зеркальное изображение самого себя. У нас будет позднее повод вернуться к такому своеобразному положению дел при исследовании шизофрении. То, что он заставлял самого себя исчезать и вновь возвращаться, должно было иметь значение, сходное со значением другой его игры,- заставлять мать (символически) исчезать и вновь появляться. Однако в таком варианте игра имеет смысл, только если мы сможем поверить, что для него возникает опасная ситуация не только тогда, когда он не способен видеть мать, но также и тогда, когда он не ощущает, что она видит его. На такой стадии esse percipi не только в отношении других, но также и в отношении "я".

Одна из моих дочерей в два с половиной года играла в похожую игру. Я должен был закрывать глаза ладонями по команде "Не видишь нас". Затем по команде "Видишь меня" я внезапно убирал руки и выражал удивление и радость, видя ее. Я также должен был смотреть на нее и притворяться, что ее не вижу. Меня заставляли играть в эту игру и другие дети. Вопрос не в том, что я шалю, якобы их не видя. Вся суть, по-видимому, лежит в переживании ребенком самого себя как временно невидимого.

Игры бы не было, если ребенок не видел бы меня. Нужно к тому же отметить, что в этой игре не происходит никакого действительного физического разделения. В этой игре ни взрослый, ни ребенок не должны прятаться или действительно исчезать. Это магический вариант игры в прятки.

Ребенок, который плачет, когда его мать исчезает из комнаты, напуган исчезновением своего собственного бытия, поскольку для него к тому же percipi esse. Лишь в присутствии матери он способен полно жить, двигаться и обладать своим бытием. Почему дети хотят, чтобы ночью горел свет или родители сидели рядом с ними, пока они не уснут? Возможно, один из аспектов таких потребностей заключается в том, что ребенок пугается, если не может больше видеть самого себя или ощущать, что его видит кто-то другой; или слышать других и быть слышимым другими. Засыпание, феноменологически, состоит в потере собственного осознания своего бытия, а также и мира. Это само по себе может пугать, так что ребенку нужно ощущать себя видимым и слышимым другой личностью до тех пор, пока он не потеряет собственное осознание своего бытия в процессе засыпания. Во сне "внутренний" свет, освещающий собственное бытие, выключен. Оставленный включенным свет не только дает уверенность, что если ребенок проснется, то в темноте не будет никаких ужасов, но дает магическую уверенность в том, что во время сна он будет охраняться добрым присутствием (родителей, добрых волшебниц, ангелов). Вероятно, даже хуже возможного присутствия в темноте чего-то злого страх того, что в темноте нет ничего и никого. Поэтому неосознавание самого себя может равняться небытию. Шизоидный индивидуум уверяет себя, что он существует, всегда осознавая самого себя. Однако его преследуют его собственные проницаемость, незащищенность, и прозрачность.

В потребности быть воспринимаемым существует, конечно же, не только визуальная составляющая. Она распространяется на общую потребность обладать собственным присутствием, одобренным или подтвержденным другим, потребность в признании собственной полной экзистенции; по сути, потребность быть любимым. Таким образом, люди, которые не могут поддержать изнутри себя ощущение собственной индивидуальности или, как проситель Кафки, не обладают внутренним убеждением, что они живы, могут чувствовать, что они реальные живые личности, лишь тогда, когда переживаются как таковые другими, как было в случае с г-жой Р., которая страшилась деперсонализации, когда не могла быть узнанной или вообразить себя узнанной кем-то и получающей отклик от кого-то, кто ее достаточно хорошо знал, поскольку узнавание ими и их ответ были весьма значимы. Ее потребность быть увиденной основывалась на равенстве: "Я -личность, которую другие люди знают и признают, что я существую". Ей требовалось материальное заверение, состоящее в присутствии другого человека, который ее знал и в чьем присутствии ее собственная неуверенность в том, кто она такая, могла быть временно уменьшена.

8. СЛУЧАЙ ПИТЕРА

Я не люблю слово "психологическое". Нет такой вещи, как "психологическое". Давайте скажем, что можно улучшить биографию человека.

ЖАН-ПОЛЬ САРТР

На примере нижеследующего случая можно увидеть, как переживаются многие проблемы, которые обсуждались в последних двух главах.

Питер был крупным мужчиной двадцати пяти лет и представлял собой эталон здоровья. Он пришел ко мне на прием с жалобой на то, что от него постоянно исходит какой-то неприятный запах. Он мог его отчетливо ощущать, но не был уверен, могут ли этот запах учуять другие. Он полагал, что запах исходит особенно т нижней части его тела и области гениталий. На свежем воздухе он напоминал запах горения, но обычно это был запах чего-то прокисшего, протухшего, старого и разлагающегося. Питер сравнивал его с запахом копоти, металла и плесени, характерным для вокзального зала ожиданий, или с запахом сломанных "клозетов" в районе трущоб, где он рос. Он не мог избавиться от этого запаха, хотя и несколько раз в день принимал ванну.

Следующую информацию о его жизни дал его дядя но отцу.

Его родители не были счастливы, но держались друг за друга. Они поженились за десять лет до его рождения. Они были неразлучны. Сын, единственный ребенок, не внес изменений в их жизнь. Он спал в одной комнате с родителями с рождения и до окончания школы. Открыто родители никогда не были недобры по отношению к нему, а он, как казалось, все время был с ними, и однако они просто относились к нему так, словно его не существовало.

Мать, продолжал его дядя, не могла дать ему любви, поскольку сама ее никогда не имела. Кормили его искусственно, и он хорошо набирал в весе, но его никогда не ласкали и с ним никогда не играли. В младенчестве он постоянно плакал. Однако мать открыто не отвергала его и не пренебрегала им. Его надлежащим образом кормили и одевали. Он прожил детство и отрочество, не выказывая каких-либо заметных странностей. Однако мать, сказал дядя, едва ли вообще его замечала. Она была симпатичной женщиной и всегда обожала наряжаться и любоваться собой. Его отцу нравилось наблюдать за этим, покупать, когда было возможно, ей новые наряды, и он был очень горд, что у него такая привлекательная жена.

Дядя считал, что, хотя отец по-своему просто обожал мальчика, казалось, что-то не давало ему проявить любовь к сыну. Он стремился быть грубоватым и придирчивым, временами бил его без особого повода и принижал его такими замечаниями, как: "Никудышный человек", "Ты просто здоровенный мешок с мукой". Дядя считал это весьма печальным фактом, поскольку, когда Питер хорошо успевал в школе, а позднее получил работу в одной конторе, что являлось важным событием для этой очень бедной семьи, отец действительно "ужасно гордился этим мальчишкой"; "для него было ужасным ударом", когда позднее сын, как казалось, просто не захотел ничего в жизни добиваться.