Чтение онлайн

Книжная лавка, Глазго. Обычный "Горизонт". Последний номер!

"Сейчас в Садах Запада время закрытия. С этого момента о писателе будут судить по резонансу его молчания и качеству его отчаяния".

Отлично -у тебя никогда не было тиража больше восьмидесяти тысяч. У тебя кончились деньги. Но, подонок, говори за себя. Исписывай "Горизонт" и самого себя. Не исписывай меня. Меня будут судить по моей музыке, а не по моему молчанию, по качеству каких-то жалких клочков веры, надежды и милосердия, что все еще держатся на мне.

АМЕРИКАНСКИЙ МОРЯК (глазговской красотке): Детка, я дам тебе кое-что, чего у тебя никогда не было.

ГЛАЗГОВСКАЯ КРАСОТКА (подружке): Слышь, Мэгги. Тут у одного парня проказа.

Пятьдесят трупов положили на столы. Прежде чем мы дойдем до ручки, каждый из нас должен близко узнать один из них.

В конце семестра,-внезапно, как кажется,-никто не понял, как это началось: куски кожи, мышц, пенисов, кусочки печени, легких, сердца, языка и т. д. и т. п. залетали вокруг... Вопли... крики... Кто с кем сражается? Бог знает.

Профессор некоторое время стоит в дверях, пока его присутствие не начинает проникать в аудиторию. Молчание.

– Вам должно быть стыдно,- громыхает он,- как, по-вашему, они соберут самих себя в день Страшного Суда?

Ему было десять лет, и у него была гидроцефалия из-за неоперабельной опухоли размером с горошину как раз в таком месте, чтобы не выпускать спинномозговую жидкость из головы, у него, так сказать, в мозгу была вода, которая разрывала его голову, так что мозг стал вытягиваться в узенький ободок, и кости черепа -тоже. Он мучился от ужасной, неотпускающей боли.

Одной из моих обязанностей было вводить иглу в эту все увеличивающуюся опухоль и выпускать жидкость наружу. Я должен был делать это дважды в день, и эта прозрачная жидкость, убивающая его, вырывалась на меня из его объемистой десятилетней головы, поднимаясь столбом на несколько футов, порой ударяя мне в лицо.

Случаи вроде этого обычно менее мучительны, чем могут показаться, так как больным часто и помногу дают наркотики; они частично теряют некоторые способности, иногда помогает операция. Ему сделали несколько, но новый канал не работал.

Положение может быть порой на неопределенный срок стабилизироваться на уровне существования хронического растения - так что личность, по-видимому, в конце концов не страдает. (Не отчаивайтесь, душа умирает даже раньше тела.)

Но этот мальчик, без сомнения, продолжал мучиться. Он тихо плакал от боли. Если бы он только закричал или застонал... И он знал, что умрет.

Он начал читать "Записки Пиквикского клуба". Единственное, о чем он просил Бога, сказал он мне, чтобы ему было позволено закончить книжку, а уж потом умереть.

Он умер, не прочитав и половины.

Я знаю столько анекдотов! По крайней мере, я их не придумываю.

Джимми Маккензи был бичом психбольницы, потому что слонялся повсюду, громогласно отвечая своим внутренним голосам. Мы могли слышать, конечно, лишь одну сторону, другая могла подразумеваться, по крайней мере в общих чертах:

– Идите в задницу, полоумные подонки...

Было решено облегчить одновременно и его мучения, и наши, не отказав ему в праве на лейкотомию.

Было отмечено улучшение его состояния. После операции он слонялся повсюду, уже больше не

ругаясь с голосами, а крича:

– Что? Повтори еще раз! Говори громче, сволочь, я

тебя не слышу!

Мы принимали роды, и они тянулись уже шестнадцать часов. Наконец оно начало выходить - серое, скользкое, холодное; оно вылезло -большая человекообразная лягушка, аненцефалическое чудовище, без шеи, без головы, с тазами, лягушачьим ртом, длиннющими руками.

Это существо родилось в 9:10 ясным августовским утром.

Возможно, отчасти оно было живым. Мы не хотели этого знать. Мы завернули его в газету - и с этим свертком под мышкой, чтобы зайти в лабораторию патологии, которая, кажется, давала ответы на все вопросы, которые я когда-либо задавал, я через два часа шел по улице 0'Коннел.

Нужно было выпить. Я зашел в пивную, положил сверток на стойку. Внезапно -желание развернуть его, показать всем эту ужасную голову Горгоны, обратить мир в камень.

До сего дня я мог бы показать вам ту точку на мостовой.

Кончики пальцев, ноги, легкие, гениталии, все мыслящее.

Эти люди там на улице, я их вижу. Нам сказали, что они являются чем-то внешним, что пересекает пространство, лезет в глаза, доходит до мозга, затем происходит событие, посредством чего это событие переживается мной в моем мозгу как те люди там в пространстве.

То "Я", которым я являюсь,-не то, которое я знаю, но то, посредством чего и с помощью чего это "Я" известно. Но если это "Я", которое является посредством чего-то, не есть что-то, что я знаю, то это ничто. Щелк" ворота шлюза открыты -тело опустошается вовне.

Голова с ногами весело распевает на улицах, ведомая нищим. Голова -это яйцо. Глупая старуха разбивает голову-яйцо. Плод. Его пение - крик невыразимой боли. Старуха поджигает плод. Он крутится внутри головы-яйца, словно на сковородке. Смятение. Его боль и беспомощность неописуемы.

Я горю, я не могу выбежать. И крики: "Он мертв!" Но врач заявляет, что он еще жив, и велит отвести в больницу.

Два человека сидят лицом к лицу, и оба из них - это я. Спокойно, щепетильно, тщательно они выпускают друг другу мозги, стреляя из пистолетов. С виду же они совершенно невредимы. Внугренее опустошение.

Я брожу по Новому городу. Что за жалкое зрелище те внутренности и выкидыши, порождающие новых щегольских подонков. Этот с виду похож на сердце. Он пульсирует. Он начинает двигаться на четырех ножках. Он отвратителен и нелеп. Собакоподобный уродец из сырой красной плоти, но, однако, живой. Глупая, освежеванная, уродливая собака все еще упорно продолжает жить. Однако все, что она просит после всего, это чтобы я позволил ей любить меня.

Изумленное сердце, любящее нелюбимое сердце, сердце бессердечного мира, безумное сердце умирающего мира.

Играя в игру реальности без реальных карт в руке.

Тело искромсано, разорвано на куски, растерто в порошок, члены болят, сердце потеряно, кости измельчены, пустая тошнота в прахе. Желание блеванутъ легкими. Кругом кровь, ткани, мышцы, кости -дикие, неистовые. Внешне же все тихо, спокойно, как всегда. Сон. Смерть. Я выгляжу отлично.

Тот дикий безмолвный крик в ночи. И что, если бы я начал рвать на себе волосы, бегать нагим и орать в пригородную ночь. Я бы разбудил несколько уставших людей, а себя бы отправил в психбольницу. С какой целью?