Чтение онлайн

—Ты думаешь, Роуэн не знает, насколько ты сломлена? Он самый сломленный человек, которого я знаю, Лаури, но вы двое, кажется, уравновешиваете друг друга, и это стоит больше, чем хранить какой-то секрет. Лаури, умоляю тебя, хотя бы раз, просто отпусти страх и панику, которые постоянно парализуют тебя, и посмотри, что может произойти. Что можешь получить, если полюбишь его и позволишь ему, чёрт возьми, любить тебя. Этот мужчина никогда никого не любил за всю свою жизнь, и он выбрал тебя.

Мы садимся в его машину и больше не говорим ни слова. Я знаю, что он прав, но не скажу этого вслух — его эго и так достаточно раздуто. Я всё ещё плачу, когда мы подъезжаем к моей машине. Каллум хватает меня за руку, когда я тянусь к двери, и смотрит мне в глаза. Я вижу, что он волнуется.

— Просто скажи ему, Лаури. Всё. И, ради всего святого, позволь ему любить тебя. Ты заслуживаешь этого.

Я просто киваю и выхожу из его машины в свою. Слова Каллума — позволь ему любить тебя — звучат у меня в голове всю дорогу домой. Мои глупые глаза не перестают плакать, потому что не могу заставить своё сердце и разум прийти к согласию. Я чувствую, как каждый мой вдох вот-вот разорвёт лёгкие. Я хочу снова стать бесчувственной. Больше не могу это испытывать, это причиняет боль. Даже не прикасаясь, он может ранить меня.

Роуэн

«Я – тьма, я – свет. Я – луна и беззвёздное ночное небо. Полюби всё, что есть во мне, или, пожалуйста, не люби вовсе».

~ Кристофер Пойндекстер

Этим утром чувствую себя отвратительно, и дело не только в похмелье, вызванного целой бутылкой виски. У меня все затекло от того, что спал на улице на шезлонге всю ночь, мышцы ноют и скрипят, когда пытаюсь пошевелиться. Но хуже всего — это сердце. Оно болит. Сердце, в существование которого я никогда не верил, теперь ноет в груди, переполненное чувствами, которых не хочу. Я смотрю на себя в огромное зеркало в спортзале и не узнаю того, кто смотрит на меня в ответ. Я не знаю, кто я. Возможно, никогда и не знал. Мне так сильно хочется, чтобы она полюбила меня — всего, целиком, и хорошее, и плохое, и свет, и тьму, и винодела, и убийцу. Я знаю, это несправедливо просить об этом кого-либо, но я также знаю, что нельзя стереть плохое, и знаю, что никогда не перестану быть монстром, который скрывается внутри. Я не могу. Я рождён, чтобы убивать, воспитан для этого, и, что хуже всего, мне нравится быть убийцей.

Я опускаюсь на скамью и делаю то, чего никогда не делал. Я плачу. Слёзы текут по щекам, и за сорок два года это первый раз, когда я позволяю себе плакать. Мужчины не плачут. Мужчины не чувствуют. Мужчины вроде меня просто не могут. Но сегодня я позволил себе. Думаю, я нашёл, полюбил и потерял свою единственную любовь за одну ночь. Зачем она спросила меня? Она знает, кто я. Она знает, что это никуда не денется. Она боится меня. А я боюсь её ещё больше. Я боюсь этого сердца, которое ноет в груди из-за неё. Я не могу не думать, что если это то, что чувствовала Кэсси, то теперь я, наконец, понимаю её. Я бы бросился с крыши, лишь бы остановить эту боль. Я буду ждать, пока Лаури полюбит меня в ответ, даже если никогда не сможет. Я не отпущу её. Не могу. Она моя.

Я слышал, как её машина отъехала пару минут назад, так что теперь я совсем один. Дом кажется жутким и тихим без неё. Мне нужно с кем-то поговорить, но я знаю, что она с Каллумом, так что не могу просто позвонить, и после того, как она расскажет ему, что произошло, уверен, он не захочет со мной разговаривать. Но я знаю одного человека, который кое-что понимает в любви. Робин. Он, конечно, подумает, что я окончательно спятил, но мне нужно с кем-то поговорить, с кем угодно. Я принимаю душ и сажусь в машину так быстро, как только могу. Я даже не звоню ему, чтобы сказать, что приеду, потому что знаю, что у него тоже похмелье, поэтому он дома.

Амиа открывает дверь, в которую я стучу, и сразу вижу в её глазах понимание моего эмоционального состояния. Она просто смотрит на меня, качает головой и отходит, чтобы я мог войти.

— Ох, Роуэн. Ты такой дурень. — Она проводит меня внутрь. — Робин в своей студии, один. Заходи.

Я поднимаюсь по лестнице в студию, где я и Лаури провели много часов. Моё тело кажется тяжёлым и слабым, пробежка только отняла у меня последние силы. Невозможно отрицать, что я зависим от боли, которую причиняет машинка для татуировок. Когда я открываю дверь, моё сердце бьётся быстрее —оно жаждет этой боли. Открыв дверь, вижу Робин, который смотрит в окно на Столовую гору. Он погружён в свои мысли, и мне почти жаль его прерывать. Он поворачивается и улыбается мне. Он действительно мой друг, и, кроме Каллума, он единственный, кто хоть как-то близок к тому, чтобы знать меня. Хотя я и сам себя не знаю.

Он не ждёт, пока я что-то скажу. Я просто падаю в кресло и снова закрываю лицо руками. Робин говорит за моей спиной, где я слышу, как он готовит стол.

— Ты любишь её, идиот, не так ли? — Я поднимаю взгляд на друга и улыбаюсь его жестокой честности.

— Как ты догадался, Роб? Я признался ей. Я рассказал о числах, о которых она спросила. Я не хотел лгать ей, просто не мог. — Я отвечаю побеждено, устало и чертовски обиженно.

— Я всегда знал, но тебе нужно было понять это самому, друг мой. Что она сказала, когда ты ей все рассказал? — Робин садится рядом со мной и начинает возиться со своим оборудованием, чтобы сделать мне татуировку. Видимо, раз уж я здесь и выливаю душу, он решил, что может заодно и поработать.

Я снимаю рубашку и отвечаю на его вопрос.

— Ей нужно время. Она боится меня, Роб. Но я поцеловал её. Прежде чем рассказать, я поцеловал её, и теперь не могу думать ни о чём, кроме как целовать её, прикасаться или держать в своих объятиях. Чёрт, я говорю как девчонка. Она уже сломала меня, Робин. — Я знал, что так будет. С той самой секунды, как увидел её в своём доме на мониторах, я понял, что она принесёт хаос в мою размеренную жизнь.

Робин смеётся надо мной, пока начинает рисовать на моих рёбрах. Чёрт, это больно, прямо над костью. Он ничего не говорит, видимо, ждёт, когда я закончу свою историю. Я продолжаю выливать душу своему другу, пока он вбивает чернила в мою кожу. Без понятия, что он пишет на мне, но сегодня это чертовски больно. Я доверяю Робину. Он художник, и никогда не оставлял на мне знаков, которые я не полюбил бы или не имели бы значения. Он работает, а я говорю. Мне это было нужно — сочетание боли и избавления от этих чувств, которые убивали изнутри. Мне было это необходимо.

Наконец Робин кладёт машинку на стол рядом с нами и говорит: Робин немногословен, всегда был таким, но когда говорит, все идет от сердца и разума.

— Роуэн, та женщина, которая открыла тебе дверь сегодня, моя жена. Я люблю её без тени сомнения, она — весь мой мир. И уверен, что умру без неё. Но, Роуэн, она была такой светлой, и ей было нелегко примириться с тем, кто я есть, и чем занимался. Долгое время она отказывалась любить меня целиком. Так что я любил её за нас обоих, пока она не смогла полюбить меня. Ты не можешь изменить то, кто ты есть, так же как и я не мог изменить себя, Роуэн. Мы отнимали чужие жизни собственными руками, однако всё ещё можем любить всем сердцем. Это всё, что я скажу тебе, друг мой. Я выслушал тебя, и, думаю, это всё, что тебе было нужно.

Робин подносит зеркало, чтобы я мог увидеть, что он сделал. Моё сердце замирает. Боже, он проник в мою душу, вырвал мои мысли и написал их на моем теле. Почему чувства так чертовски сложны?

Иногда единственный способ выжить — это сначала умереть.

Иногда единственный способ полюбить — это использовать тёмную сторону своего сердца.

Иногда единственный способ полюбить монстра — это стать им.

Иногда жить, любить и умереть — это одно и то же.

***

Слова заполняют последнее пустое место на моей груди, и я поражён тем, какие чувства они вызывают у меня в этот момент. Я понимаю, что мне нужно позволить себе любить Лаури. Не только со всей тьмой внутри себя, но и тем светом, который, возможно, во мне есть. И мне нужно любить её за нас обоих прямо сейчас.

— Иди домой, Роуэн. Возвращайся и люби её. Но будь нежен. Она не просто какая-то женщина, она побывала в аду и выжила. — Слова Робина мягкие, но твёрдые. Он сделал всё, что мог, как друг. Теперь мне нужно найти способ сделать то, для чего я никогда не был предназначен.