Чтение онлайн

Повторюсь, папа не склонен к насилию. Он даже не… он делает это не для того, чтобы быть мерзким мерзавцем. Он сильный духом, интеллектуально превосходящий других и консервативный в своих религиозных взглядах до такой степени, что, честно говоря, меня пугает. Я говорю «консервативный», но «экстремальный», возможно, более точное определение.

Мне следовало подумать дважды.

— Погода на побережье Амальфи потрясающая, — говорит мама веселым, слегка кокетливым голосом, который она приберегает для того, чтобы спасать нас от перепадов папиного настроения. Потому что если я профессионал по угождению, то эта женщина — при необходимости настоящий мастер.

Я немедленно подхватываю эстафетную палочку.

— О, как здорово. Какая температура?

— Кажется уже больше двадцати.

— Звучит как Рай, — радостно говорю я, как будто мы обе не игнорируем слона в комнате. — Поездка на лодке в Позитано должна быть идеальной.

— Точно, — говорит мама. Она с улыбкой обращается напрямую к папе. — Не могу дождаться, когда мы будем сидеть на нашей террасе в Le Sirenuse с большим коктейлем G&T в руках, Бен.

И вот так она медленно выводит отца из состояния хмурого оцепенения под тяжестью сил зла, надвигающихся со всех сторон.

Жить в нашей семье — утомительно.

Но иногда мне кажется, что еще более утомительно находиться в папиной голове.

Да, я его защищаю. Оправдываю его поведение, потому что он неплохой человек, просто невероятно умный, у которого есть мужество отстаивать свои убеждения и чей коллективный мозг с годами все больше и больше озабочен, на мой взгляд, неправильными приоритетами.

И, что немаловажно, он также человек, которому никогда не говорили «нет». Он вырос в патрицианской семье, сам управляет патрицианским домом, и никто никогда не вешал ему на лоб памятку о том, что его мнение не является фактом. Что он не имеет права диктовать, во что верить другим людям, руководствуясь их собственным разумом. Как они формируют свое собственное мировоззрение. Несмотря на свой ошеломляющий интеллект, кажется, он не смог разобраться в этом сам.

Все, что я знаю, это то, что когда сама стану родителем, никогда, ни за что не представлю мнение как факт перед своими детьми. Поощрение их мыслить самостоятельно, относиться к каждому восприятию как к чему-то, о чем они имеют право формировать свое собственное мнение, будет величайшим подарком, который я когда-либо им преподнесу.

ГЛАВА 4

Белль

— Значит они уехали? — спрашивает Мэдди.

— Да. — я поднимаю бокал шампанского. — Слава богу.

— Скатертью дорога, — вторит она, и я виновато усмехаюсь. Потому что, да. Это в значительной степени подходит больше.

Я в ресторане "Jean-Georges" отеля "The Connaught" в Мэйфэре со своими самыми подругами детства, Мэдди и Элис, поднимаю тост за отъезд моих родителей и за мое невероятное, хотя и временное, новое жилье. И, боже, декор этого места идеально завершает мою напряжённую и дисфункциональную связь с родителями, пусть даже всего на несколько блаженных месяцев.

В школе Святой Цецилии, эксклюзивной, консервативной и чрезвычайно строгой монастырской школе-интернате, управляемой доминиканским орденом монахинь, было два типа девочек. Первые были как Элис и я. Внешне покорные. Внутренне, в большинстве случаев, тоже беспрекословные.

Жертвы этой особой формы стойкого Стокгольмского синдрома, которую так хорошо культивирует католицизм.

Девочки, которые не получили памятку о том, что они могут думать самостоятельно, потому что подвергать сомнению вещи не было жизненным навыком, отточенным в школе Святой Цецилии.

Но нет, спасибо.

К счастью для нас, в школе было достаточно девочек другого типа. Девочек, которые по каким-то неясным причинам, казалось, обладали врождённой способностью судить об учениях школы и Церкви и решать для себя, разумны они или нет.

Девочек, которые поняли для себя, что все, чему нас там учили о духовности, жизни и сексе, было в лучшем случае сомнительно, а в худшем — вредно. Которые решили владеть своим телом и своими решениями относительно своего тела.

Девочки, вроде Мэдди.

Она мой кумир. Честно. На протяжении последних десяти лет я живу через неё, наблюдая за её проступками в детстве, взрослыми ошибками и триумфами. Желая, чтобы у меня была хоть десятая часть ее смелости.

Смелости показать свой лифчик нашей древней учительнице английского, сестре Агнес, когда мы изучали поэзию Шеймуса Хини, и она сказала: — Да, девочки. Шеймас6. Что, конечно, прозвучало как приглашение пристыдить нас.

Да.

Или смелости несколько раз тайком пробираться в паб и целоваться с местными парнями. Однажды ее отстранили от занятий, и миллион раз это сходило ей с рук. Мэдди назвала бы это полной победой.

Также смелости, чтобы использовать, не знаю, храбрость, желание и инициативу, чтобы спать с мальчиками задолго до того, как мы закончили школу.

Мэдди потеряла девственность задолго до того, как мы закончили школу. И невероятным, с моей и Элис точки зрения, было то, что небесный свод не обрушился. Что сам Люцифер не утащил ее немедленно в ад и не взорвал в облаке черного дыма.

Честно говоря, самым невероятным было то, что для Мэдди секс был нормой. Не запрещенным. Не греховным. Не признаком порочной слабости.

Нет.

Это было выражением совершенно естественного физического влечения между двумя взрослыми людьми по обоюдному согласию.

И это то, что до сих пор поражает меня: у Мэдди есть сила, врожденная мудрость, внутренний компас и вера в себя, чтобы суметь выкарабкаться из-под груза тонн дерьма, которым нас пичкали изо дня в день на протяжении большей части нашей юности. У нее есть все необходимое, чтобы думать самостоятельно.

Конечно, я осуждала ее за это, в чем несколько раз со слезами признавалась ей за последние годы. Потому что трудно выйти из такого формирующего опыта, как четырнадцать лет монастырского образования, не превратившись в осуждающую маленькую сучку, которая боится переступить черту и презирает любого, кто осмелится. И причиной этого, в свою очередь, является святой ужас, который эти монахини внушили нам, если мы отклонимся от того, что правильно. От того, что является Божьей волей.

Я могла получить более высокие оценки, чем Мэдди на протяжении всей школы, но я бы отдала всё, чтобы больше прислушиваться к ней, когда она пыталась показать мне, словами и поступками, что я могу думать сама. Что ни монахини, ни священники, ни родители в мире не могут требовать юрисдикции над моим разумом или моим телом.

Я не понимала этого, пока не поступила в университет, и до сих пор распутываю дерьмо за все эти годы. Иногда мне кажется, что я самый медлительный человек на свете.

Но хватит моего жалкого нытья об упущенных возможностях и все еще продолжающемся моральном похмелье. Родители уехали на лето, я переехала в их прекрасную квартиру на три восхитительных месяца, и сижу здесь, на бархатной банкетке цвета пудры, в одном из моих любимых мест в Лондоне, с любимыми девочками.

Негромкая джазовая музыка практически полностью заглушается гулом красивых людей, возбужденно разговаривающих на всех языках — от итальянского до мандаринского. То, что мы едим пиццу с трюфелями и подвергаемся нападкам заигрываний слева, справа и в центре от бизнесменов с высокой самооценкой и внешностью, — вишенка на торте.