Раскрепощение
Шрифт:
Она приподнимает брови, вызывая меня на спор. Она права, и это понимаем все мы трое.
— Я понимаю, о чём ты, — говорю я, смущённо. — Но я могла бы всё это смягчить. Я…
Она поднимает палец и тычет в меня им.
— Не вешай мне лапшу на уши, детка. Это нависло бы над тобой, и твое беспокойство росло бы все сильнее и сильнее. Это избавило тебя от многих месяцев мучительной нерешительности.
Рейф отпускает мою руку и гладит меня по затылку.
— Подозреваю, что она права, милая, — мягко говорит он.
— Ладно, — уступаю я. — Хорошо. Но я не знаю, что делать. Я не могу так это оставить, но мысль о том, чтобы выяснять отношения с ним в любой форме, вызывает у меня физическое недомогание. Ты же знаешь, Мэдди, я никогда не повышала голос на своих родителей. Я всегда говорила «да, папочка», и «как высоко, папочка»? — я с содроганием выдыхаю. — Мысль о том, что мне придется сесть и поговорить с ним лицом к лицу, просто… думаю, что упала бы в обморок. Он переспорил бы меня, он цитировал бы Священное Писание и катехизис, он бы обрушился на меня, и я не знаю, смогу ли это сделать. Может, мне стоит просто извиниться и смягчить…
— Стоп, — восклицает Рейф, в то время как Мэдди поднимает руку, чтобы остановить меня.
— Прекрати. Прекрасно. Рейф, я займусь этим, если ты не возражаешь. — ее серо-зеленые глаза устремляют на меня стальной взгляд, и я понимаю, что она в ярости. Она расправляет плечи и встряхивает блестящими волосами.
— Рада сообщить, что после многих лет, когда я была хулиганкой, а ты — хорошим и разумным человеком, я наконец-то могу отплатить тебе тем же. Потому что, моя дорогая девочка, у меня впереди годы и десятки тысяч фунтов терапии, и все уроки, которые я усвоила, сводятся к одному-единственному слову.
Она вопросительно поднимает брови, глядя на меня.
Я непонимающе оглядываюсь.
Она вздыхает.
— Границы, детка.
— О, — говорю я. Возможно, границы — любимое слово Мэдди. Она всегда цитирует Брен Браун, Опру и Гленнона Дойла, когда говорит о них, но я все еще не могу сказать, что смогла бы точно описать их, даже если бы вы приставили пистолет к моей голове.
— Позволь мне быть предельно ясной, — говорит она. Границы имеют решающее значение во всех наших отношениях, но особенно это важно, когда мы имеем дело с нашими любимыми, но испорченными семьями, и угадай, где границы обычно стираются к чертовой матери или вообще не существуют? Правильно. В семьях.
— Тебе нужны границы в отношениях с родителями. Их следовало установить много лет назад, но никогда не поздно. К сожалению, чем позже ты их устанавливаешь, тем больнее их соблюдать, но тем больше они помогут тебе исцелиться, когда ты их установишь. Хорошо? А теперь повторяй за мной. Границы — это грань между тем, что нормально, и тем, что не нормально.
— Границы — это грань между тем, что нормально, и тем, что не нормально, — повторяю я.
Она сияет.
— Отлично.
— Она хороша, — бормочет Рейф мне на ухо, и я сжимаю губы, чтобы сдержать улыбку.
— Я очень хороша, — лукаво отвечает Мэдди. — Границы важнее всего, когда речь заходит о том, чтобы не пытаться контролировать других людей. В этом отношении, если твой отец хочет быть чокнутым придурком со слишком ревностными религиозными взглядами, это его право. Понятно?
Я хмурюсь.
— Понятно.
— Но он, похоже, не способен установить здоровые границы, так что здесь тебе нужно поработать самостоятельно. Он не может использовать эти убеждения, чтобы влиять на тебя или на твой образ жизни или контролировать. — она начинает загибать пальцы. — Он не имеет права требовать, чтобы ты из кожи вон лезла, чтобы приспособиться к нему или его убеждениям. Он не имеет права навязывать их, как если бы это были неопровержимые факты и правила, а не субъективная или сомнительная догма. И он не должен перестать любить тебя из-за того, что ты отказываешься подчиняться. Да?
Я моргаю.
— Да. — ничего себе. Эта версия Мэдди могла бы править страной, если бы захотела. — Продолжай.
— Ты видишь, что отец не способен сам соблюдать ни одну из этих границ? Нужно провести черту на песке. Нужно набраться смелости и сказать ему, что это единственный способ наладить отношения. Ты говоришь ему, что будешь терпеть, а что нет, но не спрашиваешь его об этом. По сути, малышка, он большой хулиган, и никто никогда раньше не давал ему отпора, так что для него не существует никаких гребаных границ.
— У него есть какая-то законная и чертовски ошибочная вера в то, что ты и твоя мама — его подчиненные и что мы все еще существуем в этом долбаном патриархальном обществе, где все, что он говорит, выполняется. Это так не работает. Ты меня слышишь? Это. Не так. Работает. Кто-то должен зачитать ему акт неповиновения, и, боюсь, это выпадет на твою долю, красотка, потому что бедной Лорен так долго говорили, что она должна думать, что она, черт возьми, понятия не имеет, что у нее вообще есть какие-то права.
Она делает глубокий вдох.
— Я почти закончила. Еще кое-что. Он может продолжать верить в свою чушь. Но ты должна жить своей жизнью. И, самое главное, то, как он отреагирует на то, как ты живешь, зависит не от тебя. Ты понимаешь меня? Неважно, насколько он обижен или разочарован. Это его вина. Он большой мальчик. Ты не несёшь ответственности за его реакцию, и не твоя задача собирать осколки.
ГЛАВА 41
Белль
Каждая бомба правды, сорвавшаяся вчера с уст Мэдди, взорвалась с такой силой, что у меня просто крышу снесло.
Я провела большую часть дня, лежа с Рейфом. На диване. В ванной. И позже, когда почувствовала себя менее уязвимой, на массивной кушетке на его залитой солнцем террасе. Я пыталась осмыслить случившееся. Это действительно был переломный момент.
Мэдди рассказала о том, как рисовала линии на песке. Я невольно провела линию на песке вчера утром, когда папа обнаружил Рейфа. Они с Рейфом заставили меня увидеть в этом маленькую победу, хрупкое достижение, от которого я могла начать действовать, а не отступать от стыда и вины и всего того, что папа хотел, чтобы я чувствовала.
Сегодня, кажется, начинается новый день. К счастью, прошлой ночью я спала сном смертельно уставшей женщины. Вчера, перед тем как Мэдди ушла, они с Рейфом проводили меня в квартиру родителей. Я открыла замок отпечатком своего большого пальца, а затем Рейф тайком провел меня обратно наверх, пока Мэдди собирала все мои вещи.
Все, что осталось в моей комнате, — пустая кровать и примерно тридцать пять зубных наборов Four Seasons.
Мне написала мама. Я не была уверена, чего ожидать, но, наверное, должна была ожидать именно того, что и получила.