Чтение онлайн

Дорогая, я вылетаю домой позже. Папа очень расстроен, но уверена, что если мы дадим ему время, он успокоится. Давайте поговорим завтра. Он очень хочет пригласить тебя на исповедь и попросить священника освятить квартиру, учитывая, что там произошло. Все будет хорошо. Ты знаешь, мы тебя очень любим, хх

Рейф чуть не швырнул мой телефон через всю комнату, но я не могу ее винить. Эта женщина более тридцати лет своей жизни ходила на цыпочках перед убеждениями, настроениями и приступами ярости моего отца.

Мэдди была права.

Если эта семья может восстановить хоть какое-то подобие отношений, то должны существовать четкие границы между тем, что нормально, а что нет.

И, похоже, я единственный член семьи, способный на это.

Чего Рейф и Мэдди не понимают до конца, потому что трудно осознать такой уровень религиозного экстремизма, если не сталкиваешься с этим на собственном опыте, так это того, к чему стремится папа во всем этом.

Я действительно не верю, что он осуждает меня просто так. Хотя из-за тех отвратительных обзывательств, которыми он кидался в меня вчера, легко прийти к такому выводу.

Нет, он судит меня сейчас, в этой жизни, потому что в ужасе от того, что, когда придет время, меня будут судить, сочтут ничтожеством и обрекут на вечное проклятие.

Подумайте об этом.

Папа верит в каждое слово Священного Писания. Он воплощает в себе тысячи догм, которыми его пичкали всю его жизнь. Он твердо верит, что, будучи католиками, мы в конце своего пребывания на земле столкнемся с раем, чистилищем или адом. Его семья — мама, Декс и я — самое дорогое, что есть в его жизни.

Из этого следует, что он сделает все, чтобы мы были в безопасности, не только в этой жизни, но и в следующей.

Из этого следует, что он хочет знать, что мы окажемся в безопасности на небесах, что Святой Петр не придерется к нам, когда мы достигнем жемчужных врат.

Из этого следует, что осознание того, что мы прокляты, причиняет человеку огромное горе и беспокойство.

Из этого следует, что он чувствует себя обязанным взять на себя бремя наших грехов, и я знаю, что он это делает. Я вполне ожидаю, что он провел большую часть прошлой ночи, горячо молясь за мою бессмертную душу, и у меня немного разрывается сердце, когда я узнаю, насколько полно он берет это бремя на себя.

И, наконец, из этого следует, что он сделает все, что в его силах, чтобы оказать на меня влияние и спасти от пути саморазрушения, на который я, похоже, упорно иду (каламбур).

Это яркий пример того, что цель оправдывает средства.

Если мне нельзя доверять в том, что я буду вести себя как примерная католичка, то его задача как любящего отца — вразумить меня. Вывести из тупика и вернуть на путь искупления.

Это единственное, чему я всегда удивлялась, когда речь заходила о папе. Смелость его убеждений. Он готов поставить под угрозу свои самые дорогие отношения ради высшей цели.

Спасая нас от самих себя.

И это, по-моему, самое трудное. Потому что там, где Рейф и Мэдди видят властного хулигана, который перешел все границы, я вижу глубоко порочного, любящего человека, которым движут те же ужас и стыд, которые угроза Люцифера вселяла в сердца стольких грешников на протяжении веков.

Я вижу человека, который разрывается между желанием проявить свою любовь к нам в этой мимолетной жизни и выполнить свое предназначение — благополучно провести нас к следующей, бесконечной.

И это заставляет меня выбирать сострадание в той же мере, в какой я выбираю осуждение. Это побуждает меня сопереживать папиной позиции в той же мере, в какой и защищать себя. Уважать убеждения, за которые он так упорно борется, и в то же время уважать своё право выбирать свой собственный путь.

Жить по своему собственному кодексу.

Просто, да?

Я добралась до работы сегодня, хотя выглядела ужасно: чёрные круги под глазами и бледная, покрытая пятнами кожа. И это помогло убедить Мари, что я действительно была больна. Она взглянула на меня и скривилась от ужаса. Рейф появился в обеденный перерыв с пледом для пикника и пакетом вкусностей от Fortnum's. Мы гуляли по парку, ели и целовались, и тепло его любви придало мне смелости.

Когда он рядом, я могу справиться с чем угодно.

И это к счастью, потому что мы сидим бок о бок на кованом диване с толстой обивкой на прекрасной террасе дома мамы и папы, в обстановке, которая должна быть уютной. Крыши Лондона сияют золотом, вечерний воздух пахнет теплом. Мама налила себе и мне крепкого белого бургундского, а папе и Рейфу — виски.

Папа выглядит изможденным. Разрушенным. Подозреваю, что была права насчет его всеночного бдения. У мамы хватило наглости написать мне сегодня утром, чтобы спросить, не хочу ли я воспользоваться предложением папы пригласить священника, чтобы тот «дал совет». Я еле сдержалась, чтобы вежливо отказаться. Заметь обстановку в комнате, женщина. Умение делать вид, как будто ничего не случилось, удивляет меня, хотя, наверное, сейчас я благодарна ей за способность не обращать внимания на неприятное и поддерживать светскую беседу, потому что папа и Рейф не обменялись ни словом с тех пор, как мы пришли. Напряжение повисло в воздухе, как лезвие ножа. Все тело папы все еще излучает гнев, и он избегает смотреть мне в глаза.

Это самое ужасное. Наихудшее. Как бы я ни оправдывала его действия, и несмотря на то, что мне двадцать два и я взрослая, то, что мой отец отказывается от своей привязанности и ставит условия, которые должны быть безусловной любовью, — худший вид отчуждения.

Несмотря на то, что меня поражает, что в папиной любви мало что когда-либо было безусловным, пребывание здесь и осознание всей силы его неодобрения и разочарования вызывают еще одну внутреннюю реакцию в моем теле. Я дрожу, несмотря на тепло вечера и тонкий кардиган, зубы стучат, и я чувствую себя ужасно — голова болит.

Для этого противостояния я хотела бы обладать ораторскими способностями Аарона Соркина, но теперь, когда сижу напротив папы, с его огромными размерами и грозным лицом, я пугаюсь еще до начала разговора.

— Что ж, Белль, я так рада тебя видеть, — говорит мама с притворным оптимизмом, и мое сердце наполняется сочувствием к ней. Определенно, легче притворяться, что все в порядке, что все хорошо, чем вести трудные разговоры. А учитывая, что в семье Скотт сложные разговоры часто замалчиваются, ни у мамы, ни у меня не было особого шанса развить эти навыки.

Папа грубо прерывает ее.

— Думаю, все понимают, зачем мы здесь, — говорит он, уставившись на свой скотч. — То, что я увидел вчера утром, было просто неприемлемо, и я очень беспокоюсь за тебя, Белина. Надеюсь, у тебя было время подумать о своих ошибках и о том, как загладить свою вину перед Богом. — он печально качает головой. — Не обманывай себя, то, что ты совершила — смертный грех самого ужасного рода, но…

Этого достаточно.

Вот и все, что мне нужно, чтобы раздуть мое пламя праведного гнева до уровня, которого уже достиг папа.