Чтение онлайн

— Я скажу вам... Только чтоб отец об этом не знал! Доктор привез ее в июне, три года назад. Тогда она была такая, как вы сказали. Красивая... Смеялась и говорила по-своему. Она не знала ни испанского, ни баскского. А в Ночь усопших...

Она перекрестилась.

— Накануне Дня всех святых [7] , — тихо сказал Лэнгли.

— Да, верно. Я не знаю, что случилось на самом деле, только она попала в лапы дьявола. С тех пор она изменилась. Слышен был ужасный крик. Я не могу сказать... Только мало-помалу она стала такая, как сейчас. Ее никто не видит, кроме Марты, а Марта ничего не скажет. Только люди говорят, что там теперь живет что-то совсем не похожее на женщину.

— Сумасшедшая?

— Нет. Это не сумасшествие. Это... колдовство! Послушайте. Два года назад, на Пасху... Что-то стукнуло. Не отец идет?

— Нет-нет!

— Так вот! Светило солнце, с долины дул ветер. Днем было слышно церковный колокол. А ночью кто-то постучал в дверь. Отец открыл — в дверях стояла женщина, похожая на Спасительницу нашу Деву Марию! Очень бледная, как образ в церкви, с синим платком на голове. Она что-то говорила, но мы ничего не поняли. Она плакала и ломала руки и показывала вниз, на тропу. Мой отец пошел в конюшню запрягать мула. Мне почему-то представилось бегство от страшного царя Ирода. Но тут появился сам американский доктор. Он быстро бежал и задыхался. Она страшно закричала, когда его увидела.

Волна негодования захлестнула Лэнгли. Если муж так жесток с ней, необходимо что-то немедленно предпринять!

— Он сказал, — быстро продолжала девушка, — что его жена заколдована. На Пасху сила дьявола была сломлена, и женщина пыталась бежать, но как только Святая Пасха пройдет, заклятье опять падет на нее, поэтому она никуда не может уйти. Это для нее очень опасно. Мои родители очень испугались. Они принесли святой воды и окропили мула, но нечистый уже вселился в него, и мул так лягнул моего отца, что он хромал целый месяц. Американец увел свою жену, и больше мы ее не видели. Даже старая Марта не всегда ее видит. Каждый год Злой Дух, что в нее вселился, то набирает силу, то слабеет — хуже всего накануне Дня всех святых, на Пасху ей лучше. Сеньор, не ходите туда, если не хотите погубить свою душу! Тс-с, родители возвращаются!

Лэнгли хотел бы еще порасспросить девушку, но Доминик, войдя в дом, подозрительно глянул в сторону дочери, и Лэнгли ничего другого не оставалось, как, взяв свечу, отправиться спать. Ему снились волки, длинные, тощие, бежавшие по кровавому следу.

На следующий день пришел ответ:

Дом доктора, маленький и старый, прилепился на уступе скалы. Неподалеку шумел поток; невидимый, но говорливый, он звучно падал вниз, рождая эхо.

Следом за своей проводницей Лэнгли вошел в темную квадратную комнату с большим камином у дальней стены. К огню было придвинуто кресло с высокими подлокотниками. Марта, пробормотав что-то в виде извинения, ковыляя, вышла, оставив его стоять в полуосвещенной комнате. Когда глаза Лэнгли привыкли к окружающему, он увидел, что посреди комнаты стоит накрытый к обеду стол, а по стенам висят картины. Одна из них казалась удивительно знакомой. Он подошел ближе и узнал портрет Элис Уэзерелл, который видел в Нью-Йорке. Портрет был написан Сарджентом [8] в счастливую минуту вдохновения. Прелестное, словно дикий цветок, лицо молодой женщины, казалось наклоняется к нему с радостной, сверкающей, полной жизни улыбкой.

Полено в камине внезапно треснуло и, сверкнув искрами, рассыпалось. Этот незначительный шум и вспышка света словно нарушили что-то. Лэнгли услышал (или ему показалось, что услышал) какое-то движение в большом кресле у огня. Он шагнул вперед и остановился. Ничего не было видно, однако, послышались какие-то странные звуки, низкие и неприятные. Лэнгли был уверен, что это не собака и не кошка. Звуки были чмокающие, булькающие, словно их издавало животное, захлебнувшееся слюной, и производили отталкивающее впечатление. Затем последовало мычание и визг... Потом наступила тишина.

Лэнгли отступил к двери. В комнате находилось что-то, с чем ему не хотелось встречаться. Его вдруг охватило сильное желание немедленно бежать, но тут появилась Марта со старомодной лампой в руках, а за ней — Уэзерелл.

Привычный американский акцент рассеял неприятную атмосферу темной комнаты. Лэнгли сердечно ответил на рукопожатие Уэзерелла.

— Подумать только, встретить вас — здесь! — воскликнул он.

— Мир тесен, — отозвался Уэзерелл. — Боюсь, это звучит банально, но я, безусловно, рад вас видеть.

Старуха поставила лампу на стол и спросила, можно ли подавать обед. Уэзерелл ответил утвердительно на смеси испанского и баскского, но старуха, видимо, понимала его достаточно хорошо.

— Я не знал, что вы специалист в баскском, — заметил Лэнгли.

— Приходится! Эти люди не говорят ни на каком другом. Но баски, разумеется, — ваша специальность, не так ли?

— О да!

— Представляю, каких странных вещей вам наговорили о нас! Ну, об этом мы поговорим позднее. Я старался сделать этот дом приемлемым, хотя неплохо было бы иметь хоть немного современных удобств. Но он нас устраивает.

Лэнгли воспользовался случаем и пробормотал что-то, осведомившись о миссис Уэзерелл.

— Элис? Ах да, я забыл... Вы ведь ее еще не видели, — Уэзерелл пристально посмотрел на Лэнгли со странной полуулыбкой. — Я должен был предупредить вас. Раньше, кажется, вы были... поклонником моей жены...

— Как и все!

— Несомненно! Ничего в этом удивительного, не так ли? А вот и обед! Поставьте, Марта, мы позвоним, когда будем готовы.

Старуха поставила блюдо на стол среди стеклянной посуды и серебра и вышла из комнаты. Уэзерелл направился к камину и, отступив в сторону, не отрывая глаз от Лэнгли, обратился к креслу.

— Элис! Вставай, дорогая, и поприветствуй своего старого поклонника. Пойдем! Вам обоим эта встреча, несомненно, доставит удовольствие.

Что-то двигалось и скулило среди подушек. Уэзерелл наклонился и с видом преувеличенного почтения поднял это что-то на ноги. Мгновение — и оно предстало перед Лэнгли в свете лампы.

Оно было одето в богатое платье из золотистого шелка и кружев, но мятое и скомканное, оно кое-как сидело на обвислом, толстом теле. Лицо — одутловатое, бледное; взгляд — отсутствующий; рот полуоткрыт, из углов его струйками стекала слюна; на почти лысом черепе кое-где прилипли пучки волос, ржавого цвета, как мертвые пряди на голове мумии.

— Иди, любовь моя, — сказал Уэзерелл, — и поздоровайся с мистером Лэнгли.

Существо мигнуло, издав какие-то нечеловеческие звуки. Уэзерелл продел свою руку ему под мышку, и оно медленно протянуло безжизненные пальцы в сторону Лэнгли.

— Ну вот, она узнала вас. Я так и думал. Пожми ему руку, дорогая.

С тошнотворным чувством Лэнгли взял эту инертную руку. Она была холодная, влажная и грубая. Лэнгли сразу же выпустил ее, и, мгновение повисев в воздухе, рука безвольно упала.