Ратибор Южных Рысов
Шрифт:
Где он был, чем занимался, дед Микула рассказывать не любил. Подумаешь, служил у афинского тирана, где получил прозвище Никейон – победитель, так и по сей день его зовут тем прозвищем. Микула и есть Никейон, к нашему языку приспособленное. «Все было и прошло, зачем вспоминать?» Так он отвечал на мои расспросы. Я его понимал. Сам не любил вспоминать некоторые моменты жизни, хотя прожил совсем мало на белом свете.
Но иногда прошлое властно опрокидывало запреты воли и взрывалось воспоминаниями страшной силы: Родовое гнездо на лесистом полуострове рядом с Тамтархой, дикие крики находников, свист стрел с черными древками, смерть, настигающая родичей в самых неожиданных местах. Изогнутые клинки вливающихся во двор кремля конных воинов в лохматых бурках и мое отчаянное бегство от полыхающего храма по тропинке в скальном обрыве к лодке, подаренной дедом, с заторможенной Глаей и четырехлетней Зоряной на руках, которая в свою очередь прижимала к груди пушистый черный комочек… Как пригодилась та легкая дедова чайка!.. Другие вспышки памяти…
Глава 2
– Мяу! Пи-и-ти!
Острый коготок тронул мочку правого уха, шершавый язычок щекотно коснулся влажной от пота кожи на шее. Потом холодный носишко ткнулся в щеку и вновь раздалось требовательное: – Мя-а-ву! Пи-и-ти!
– Терпи, Питин. Самому есть и пить хочется. Скоро ко граду полянскому придем. Может на сей раз нас в тот град пустят… А не пустят, то дорогу укажут, куда брести далее. Что за торна! То леса с холмами, то болота с топями и гнусом. А теперь земля парит от жара щита Хорсова!..
За три месяца пути я уже привык беседовать в одиночку, обращаясь к своим спутникам. Ну и что, что людского языка не знают, только мявкают, да хвостом виляют.
А Семаргл совсем увял. Тащится позади Глаи, понурив голову и вывалив на сторону длинный язык. Черная, пушистая шерстка щенка забилась дорожной пылью, даже белое пятно в виде раскинувшей крылья чайки на грудке стало серым. Медового цвета глаза изредка поднимались навстречу моему взгляду, и тут же едва заметно вилял хвост. Семаргл своему хозяину все прощает. Даже голод.
Зато Питин не таков. Полный себялюбец. По его разумению я должен отвечать перед ним за все, что происходит. За дождь и жару, за огонек бивачного костерка, искра от которого однажды вздумала упасть на черную шерстку, за питье и пищу. А еще он ездит на мне или на Семаргле, когда устанет. Коготки у Питина острые. Не знаю, как Семаргл терпит, а мне пришлось приспособить на плече специально сшитую кожаную подушечку, чтобы не быть исцарапанным. Стоит мне повернуть к нему голову и встретиться взглядом с желтыми глазищами, как тут же раздавалось требовательное мяуканье. Причем, когда он хотел пить и раскрывал свой ротишко, получалось что-то вроде «пити», а когда хотел есть, получалось отчетливое «мяуша». Уж не знаю, как его Зоряна смогла этому научить…
Давно бы я накормил тебя, черный чистюля, к которому единственному из нас не пристает дорожная пыль! Но нельзя охотиться вблизи града, где живут людины из рода вепрей. Могут наказать за наглость.
Питин подрос за время пути. Видно бог Велес сжалился, не дал детям Мораны приблизиться к нам. Все живы, здоровы, растут как на дрожжах. Вот только Глая… Три луны прошло со времени падения отчего града, с того счастливого времени когда были живы дед Мирослав и крошка Зоряна, а жизнь казалась простой и понятной.
Теперь деда нет, как и других родичей, Зоряна померла на третий день бегства по морю от стрелы с черным древком пронзившем детскую грудь. Глая, моя прабабка, бывшая главная жрица храма, не вынесла надругательства хуннского воя и замкнулась в себе. Молчит с той поры, не на что не реагирует. Хорошо еще, что вначале разума не потеряла, указали, куда торну торить, кого искать…
Для порядка помылись в мелком ручье, что тек в поприще от открытых врат града. Поклонились водице и русалиям, напились. Смыли пыль и усталость, напитали тела водяной силой. Вода приняла подношение – кус сохраненной зачерствелой лепешки – плеснуло в десяти шагах ниже по течению и лепешка исчезла.
Врат вепрева града мы достигли после полудня, ближе к закату, когда длина тени успела увеличиться на три ступни. Я говорю – мы. А мы, это я – последний отпрыск от некогда многочисленного рода Рысов – снежных барсов с мифических заснеженных гор древней Прародины, моя прабабка Глая, по прозванию «чермная», родом из далекого Офира, полугодовалый щенок с черной шерстью и не менее черный котенок.
Путь по морю, потом вверх по реке богини Даны до порогов, а потом на полуночь через скифские, степи был трудным и оставил на нашем облике легко читаемые знаки в виде изможденных лиц и прорех в одежде.
Двое из нас были черными, как сажа с небольшими пятнами белого цвета на грудках, прабабка имела седые волосы, выбивающиеся из-под черного плата и необычный для сих мест цвет кожи – цвет старой меди, что не могло не сказаться на гостеприимстве весей и погостов, к которым я решался приблизиться. Как объяснить людям, почему у Глаи такая кожа, когда все местные родовичи белотелы и волосом русы. Кожа прабабки, а так же присутствие рядом черного котенка и черного пса, наводило людей на вполне понятные умозаключения. Нас частенько не пускали дальше поскотины. Грозили стрелами, творили охранные знаки, Хорошо еще – не спускали тетивы!
Ночевали мы где придется, уходили в сторону от натоптанных троп, избегали многочисленных обозов гостей торговых с лихой охраной. Не дай боги попасть в лапы какому ретивому человеку. А ну, как наденет ошейник рабский!
Запасы, какие были в подаренной дедом морской лодке, давно приели. В березовых кузовах, что висели за моими и Глаиными плечами, находилось самое ценное: немного соли, медный котелок, огниво, небольшой топорик из харалуга, кинжал из того же металла прикрытые от стороннего взгляда тряпками, три берестяных туеска под воду, деревянные ложки. Хитрюга Питин частенько пользовался тем, что мой кузовок опустел – устраивался на ветоши отдыхать, что сейчас и проделал.
Еще я нес на левом плече малый роговой лук и тул с двумя десятками стрел, из которых только пяток были с боевыми наконечниками. Остальные стрелы предназначались для охоты. Была в туле еще одна стрела с крашеным черным древком и черным оперением. Она была почти вдвое длиннее остальных стрел…
Воротные стражи разомлели от жары, скинули кожаные доспехи и шеломы, сбросили льняные рубахи и теперь сидели возле бревенчатой стены тына – в тени. Не двигались, только лениво зыркали на нас, лениво переговаривались.
– Смотри-ка, кто к нам пожаловал, Хоробр с луком, да с чадами и домочадцами! Откель, молодец, путь держишь? Дело ищешь, аль от дела лытаешь?
Насмехались благодушно, от скуки, но я ощетинился. Плохо мог тогда насмешку терпеть. А старший из стражей, могутный молодец с льняными волосами, сощурил очи и молвил лениво:
–Ишь встопорщился. А что у тебя в кузовке, отрок? Что в град скрытно внести хочешь?
Черная лапка пребольно царапнула за ухо, и Питин вылез из короба ко мне на плечо и высокомерным взглядом обвел стражей.