Чтение онлайн

П.И. Бартенев. РА 1884, III, стр. 188.

Август. Чернигов [по пути из Одессы в Псков [101] ]

…Мы ночевали в какой-то гостинице. Утром, войдя в залу, я увидел в соседней буфетной комнате шагавшего вдоль стойки молодого человека, которого по месту прогулки и по костюму принял за полового… Вдруг эта личность быстро подходит ко мне с вопросом: «Вы из Царскосельского лицея?» На мне еще был казенный сюртук [Петербургского университетского благородного пансиона], по форме одинаковый с лицейским.

Сочтя любопытство полового неуместным и не желая завязывать разговор, я отвечал довольно сухо.

– A! так вы были вместе с моим братом, – возразил собеседник.

Это меня озадачило, и я уже вежливо просил его назвать мне свою фамилию.

– Я Пушкин; брат мой Лев был в вашем пансионе.

А.И. Подолинский [102] . Воспоминания. РА 1872, стр. 862. – Ср.: РС 1885, № 1, стр. 77–78.

5–6 августа

* Смотритель сказал мне, что едет из Одессы коллежский асессор Пушкин; я тотчас бросился в пассажирскую комнату и, взявши Пушкина за руку, спросил его:

– Вы, Александр Сергеевич, верно, меня не узнаете? Я – племянник бывшего директора лицея – Егора Антоновича Энгельгардта; по праздникам меня брали из корпуса в Царское Село, где вы с Дельвигом заставляли меня декламировать стихи.

Пушкин, обнимая меня, сказал:

– Помню, помню, Саша, ты проворный был кадет.

Я, от радости такой неожиданной встречи, не знал, что делать, опрометью побежал к гулявшим со мною товарищам известить их, что проезжает наш дорогой поэт А.С. Пушкин… Пушкин был восхищен нашим энтузиазмом, мы поднимали на руки дорогого гостя, пили за его здоровье, в честь и славу всего им созданного… Князь Оболенский [103] закричал:

– Господа, это торжество выходит из пределов общей радости, оно должно быть ознаменовано чем-нибудь особенным.

– Господа! Сделаем нашему кумиру ванну из шампанского!

…согласились, но Пушкин, улыбнувшись, сказал:

– Друзья мои, душевно благодарю, действительно было бы отлично, я не прочь пополоскаться в шампанском, но спешу: ехать надо.

Это было в 4 часа утра. Мы всей гурьбой проводили его на почту, где опять вспрыснули шампанским, и, простившись, пожелали ему счастливого пути.

А.П. Распопов [104] . Встреча с Пушкиным в Могилеве в 1824 г. РС 1876, № 2, стр. 464–465.

1825 г., начало. [Воображаемый разговор с императором Александром I]

Когда бы я был царь, то позвал бы Александра Пушкина и сказал бы ему: «Александр Сергеевич, вы сочиняете прекрасные стихи; я читаю с большим удовольствием». А. П. поклонился бы мне с некоторым замешательством, а я бы продолжал: «Я читал вашу оду «Свобода»! Прекрасно, хоть она писана немного сбивчиво, мало обдуманно; вам ведь было 17 лет, когда вы написали эту оду». – «В. В., я писал ее в 1817 году…» – «Тут есть три строфы очень хорошие… Конечно, вы поступили неблагоразумно… Я заметил, вы старались очернить меня в глазах народа распространением нелепой клеветы; вижу, что вы можете иметь мнения неосновательные; но вижу, что вы не уважили правду, личную честь, даже в царе». – «Ах, В. В., зачем упоминать об этой детской оде? Лучше бы вы прочли хоть 3-ю и 6-ю песнь «Руслана и Людмилы», ежели не всю поэму, или первую часть «Кавказского пленника», или «Бахчисарайский фонтан». «Онегин» печатается, буду иметь честь отправить два экземпляра в библиотеку В. В., к Ивану Андреевичу Крылову, и если, В. В., найдете время…» – «Помилуйте, Александр Сергеевич, вы доставите нам приятное занятие. Наше царское правило: дела не делай, а от дела не бегай. Скажите, неужто вы все не перестаете писать на меня пасквили? Это нехорошо! Вы не должны на меня жаловаться; кажется, если я вас не отличал еще, дожидая случая, то вам и жаловаться не на что. Признайтесь: любезнейший наш товарищ король Галлии или император австрийский с вами не так бы поступили! За все ваши проказы вы жили в теплом климате. Что вы делали у Инзова и у Воронцова?» – «В. В., Инзов меня очень любил, за всякую ссору с молдаванами объявлял мне комнатный арест и присылал мне, скуки ради, французские журналы. А его сиятельство граф Воронцов не сажал меня под арест, не присылал мне газет, но, зная русскую литературу, как герцог Веллингтон, был ко мне чрезвычайно…» – «Как это вы могли ужиться с Инзовым, а не ужились с графом Воронцовым?» – «В. В., генерал Инзов – добрый и почтенный старик; он русский в душе; он не предпочитает первого английского шалопая всем известным и неизвестным своим соотечественникам; он уже не волочится, ему не 18 лет; страсти если и были в нем, то уже давно исчезли. Он доверяет благородству чувств, потому что сам имеет чувства благородные, не боится насмешек, потому что выше их, и никогда не подвергнется заслуженной колкости, потому что со всеми вежлив. Он не опрометчив, не верит пасквилям… В. В., вспомните, что всякое слово вольное, всякое сочинение возмутительное приписывается мне, как всякие остроумные вымыслы – князю Цицианову [105] . Я не оправдывался никогда, из пустого вольнодумия; от дурных стихов не отказывался, надеясь на свою добрую славу, а от хороших, признаюсь, и силы нет отказаться». – «Слабость непростительная. Но вы же и афей? вот что уж никуда не годится». – «Я афей? В. В., как можно судить человека по письму, писанному к товарищу? Можно ли школьническую шутку взвешивать как преступление, а две пустые фразы судить как всенародную проповедь? Я всегда почитал вас как лучшего из европейских нынешних властителей (увидим, однако, что будет из Карла X), но ваш последний поступок со мною – ссылаюсь на собственное ваше сердце – противоречит вашим правилам и просвещенному образу мыслей…» – «Признайтесь, вы всегда надеялись на мое великодушие»? – «Это не было бы оскорбительно В. В-ву: видите, что я не ошибся в моих расчетах…» Тут бы он разгорячился и наговорил бы мне много лишнего (хоть отчасти правду), я бы рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал эпическую поэму «Ермак» или «Кучум», размером и с рифмой…

11 января. Михайловское

Незаметно коснулись опять подозрений насчет общества. Когда я ему сказал, что не я один поступил в это новое служение отечеству, он вскочил со стула и вскрикнул: «Верно, все это в связи с майором Раевским, которого пятый год держат в Тираспольской крепости и ничего не могут выпытать». Потом, успокоившись, продолжал: «Впрочем, я не заставляю тебя, любезный Пущин, говорить. Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь. Верно, я этого доверия не стою, – по многим моим глупостям» [106] .

И.И. Пущин, стр. 85.

Я рад был, что мы избавились от этого гостя, но мне неловко было за Пушкина: он, как школьник, присмирел при появлении настоятеля [Святогорского монастыря]. Я ему высказал мою досаду, что накликал это посещение. «Перестань, любезный друг! Ведь он и без того бывает у меня, я поручен его наблюдению. Что говорить об этом вздоре!»

И.И. Пущин, стр. 86–87.

Апрель. Михайловское

Тетушка Прасковья Александровна [Осипова] [107] сказала ему однажды: «Qu’est ce qu’il y a de si spirituel dans vos vers» [Что такого уж умного в ваших стихах]: Ах, тетушка, ах, Анна Львовна! [108]

Et Pouchkine qui lui repondit par cette phrase si originale, si bien de lui: «J’'esp`ere, madame, qu’il est bien permis a moi et au baron Delvig de ne pas toujours avoir de l’'esprit» [A Пушкин ответил ей фразой, столь оригинальной и столь свойственной ему: «Я надеюсь, сударыня, что мне и барону Дельвигу разрешается не всегда быть умными»].

А.П. Керн. П.В. Анненкову. Майков, стр. 256. – Ср.: ПС, V, стр. 140–141.

Лето. Тригорское

Он шутил без острот и сарказмов, хвалил луну, не называл ее глупою, а говорил: «J’aime la lune, quand elle 'eclaire un beau visage» [Я люблю луну, когда она озаряет красивое лицо].

А.П. Керн. Майков, стр. 242.

Раз он был так нелюбезен, что сам в этом сознался сестре [109] , говоря: «Ai-je 'et'e assez vulgaire aujourd’hui?» [Как я был вульгарен сегодня?].

А.П. Керн. Майков, стр. 241.

…Он вспоминал нашу первую встречу у Олениных [110] , выражался о ней увлекательно, восторженно и в конце разговора сказал: «Vous aviez un air si virginal; n’est-ce pas que vous aviez sur vous quelque chose comme une croix?» [У вас был такой девственный вид, и, не правда ли, на вас было надето нечто вроде креста?]

А.П. Керн. Майков, стр. 242.

Un bon mot, la repartie vive [острое слово, быстрый отпор] всегда ему нравились. Он мне однажды сказал, – да тогда именно, когда я ему сказала, что нехорошо меня обижать, – moi qui suis si inoffensive [меня, такую безобидную]; выражение ему понравилось, и он простил мне выговор, повторяя: C’est r'eelement cela, Vous ^etes si inoffensive [Да, действительно так, вы такая безобидная], и потом сказал: «Да, с вами и не весело ссориться; voil`a Votre cousine c’est toute autre chose: et cela fait plaisir, on trouve `a qui parler…» [вот с вашей кузиной совсем другое дело: это доставляет удовольствие – есть с кем поговорить].

Любезность, остроумное замечание женщины всегда способны были его развеселить. Однажды он пришел к нам и сидел у одного окна с книгой, я – у другого, он подсел ко мне и начал говорить мне нежности `a propos de bottes [ни с того ни с сего] и просить ручку, говоря: «C’est si satin» [Они такие атласные]. Я ему отвечала: «Satan» [Сатана] [111] , а сестра сказала, шутя: «Не понимаю, как вы можете ему в чем-нибудь отказать». Он от этой фразы пришел в восторг и бросился перед нею на колени в знак благодарности… Однако ж он однажды мне говорил – кстати, о женщине, которая его обожала и терпеливо переносила его равнодушие [вероятно, Е.М. Хитрово [112] ]: «Rien de plus insipide que la patience et la resignation» [Нет ничего более нелепого, как терпение и покорность].