Чтение онлайн

Нельзя обойтись, по крайней мере, без поверхностного знания и общего понятия о математике и природе. Должно изучить эти науки уже в молодости; они отвращают ум от чувственных вещей; они препятствуют ему стать слабым и изнеженным; они имеют достаточное приложение в жизни; они даже устремляют нас к Богу:

познание природы делает это само собою, а познание математики — через то отвращение, которое нам вселяет к ложным впечатлениям наших чувств.

343

Люди добродетельные не должны ни презирать этих наук, ни смотреть на них как на недостоверные или бесполезные, если не убеждены, что изучили их настолько, что могут основательно судить о них. Есть довольно других наук, которые они могут смело презирать. Пусть они осуждают на сожжение языческих поэтов и философов, раввинов, некоторых историков и множество писателей, составляющих предмет славы и изучения некоторых ученых, — об этом нечего беспокоиться. Но пусть они не осуждают познания природы как противного религии, потому что если природа управляется волею Божиею, то истинное познание природы заставляет нас познавать могущество, величие и мудрость Бога и изумляться им. Ибо Бог, по-видимому, создал вселенную, чтобы духи изучали ее и через это изучение стремились бы к познанию и почитанию ее творца. Стало быть, кто осуждает изучение природы, тот, видимо, противится воле Божией; если только он не думает, что после грехопадения ум человеческий не способен к этому изучению. Пусть не говорят также, что познание человека только делает людей надменными и внушает им тщеславие, основываясь на том, что люди, по мнению света, в совершенстве познавшие человека, — хотя часто они знают его очень плохо — бывают преисполнены по большей части невыносимой гордости; ибо очевидно, нельзя хорошо познать себя, не чувствуя своих слабостей и своего ничтожества.

III. Так что не люди действительно и глубоко благочестивые осуждают, обыкновенно, то, чего не понимают, а скорее суеверные люди и лицемеры. Суеверные из рабского страха и в силу умственной низости и слабости пугаются, как только видят какой-нибудь живой и проницательный ум. Чтобы стать атеистом в их глазах, достаточно, например, дать естественные объяснения грому и его действиям. Лицемеры же дьявольскою хитростью преобразуются в ангелов света. Они пользуются подобиями священных и почитаемых всеми истин, чтобы противиться ради частных выгод истинам мало известным и мало почитаемым. Они оспаривают истину подобием истины и, насмехаясь иногда в своем сердце надо всем, что почитает свет, создают себе в умах людей репутацию тем прочнее и тем страшнее, чем священнее вещь, которою они злоупотребляют.

Итак, эти люди самые сильные, могущественные и страшные враги истины. Правда, они довольно редки, но и немногих их достаточно, чтобы сделать много зла. Часто личина истины и добродетели делает больше зла, чем истина и добродетель — добра;

ибо достаточно одного ловкого лицемера, чтобы ниспровергнуть то, что многие лица, действительно мудрые и добродетельные, созидали с большими трудами и заботами.

IV. Г-н Декарт, например, доказал наглядно бытие Бога, бессмертие наших душ, многие другие метафизические вопросы, очень много вопросов физики — и наш век бесконечно обязан ему истинами, которые он открыл нам. Но вот, однако, является ничтожество, пылкий и ярый декламатор, уважаемый народом за рвение, выказы-

344

ваемое им к их религии; он сочиняет книги, полные оскорблений против г-на Декарта, и обвиняет его в величайших преступлениях. Декарт — католик; он учился у отцов иезуитов, он часто говорил о них с уважением. Этого довольно для такого злого ума, чтобы убедить народы, враждебные нашей религии и легко возбуждающиеся по поводу столь щекотливых вопросов, как вопросы религии, что это эмиссар иезуитов, преследующий опасные цели, потому что малейшее подобие истины в предметах веры имеет больше влияния на умы, чем реальные и верные истины, касающиеся предметов физики или метафизики, о которых весьма мало тревожатся. Г-н Декарт писал о бытии Бога. Этого достаточно для этого клеветника, чтобы выказать свое ложное усердие и осудить все истины, защищаемые его противником. Он обвиняет его в атеизме, и даже в том, что он ловко и тайно учит атеизму, подобному тому гнусному атеисту по имени Ванини, который был сожжен в Тулузе и который, чтобы скрыть свою злобу и свое нечестие, писал в защиту бытия Божия; ибо в доказательство, что его противник был атеист, он приводит между прочими доводами то, что Декарт писал против атеистов, как это делал Ванини, который писал против атеистов, чтобы скрыть свое нечестие.

Вот как угнетают истину, когда опираются на подобия истины и приобрели большой авторитет над слабыми умами. Истина любит кротость и мир, и как бы сильна она ни была, она уступает иногда высокомерию и гордости лжи, рядящейся в ее одежды и вооружающейся ее оружием. Она хорошо знает, что заблуждение бессильно перед ней; и если некоторое время она пребывает как бы в изгнании и неизвестности, то лишь выжидая более благоприятного случая показаться на свет; ибо, в конце концов, она обыкновенно появляется вновь и еще сильнее и ослепительнее, чем когда-либо, и в том самом месте, где ее угнетали.

Неудивительно, что враг г-на Декарта, Фоеций — человек другой, чем он, религии, честолюбец, который только и думает о том, как бы возвыситься, низвергнув тех, кто выше его, безрассудный декламатор, — говорит с презрением о том, чего он не понимает и не хочет понять. Но имеешь право удивляться при виде, что люди, не будучи врагами ни г-на Декарта, ни его религии, питают чувства отвращения и презрения к нему вследствие поношений, которые прочли в книгах, сочиненных его личным врагом и врагом его религии.

Книга этого еретика, озаглавленная «Desperata causa papatus», достаточно показывает его бесстыдство, невежество, запальчивость и его желание казаться ревностным, чтобы приобрести этим путем. некоторую известность между своими. Так что это не такой человек, чтобы ему можно было верить на слово. Ибо как не должно верить всем басням против нашей религии, собранным им в этой книге, так не следует верить на основании его слов тем тяжким и оскорбительным обвинениям, которые он выдумал на своего врага.

345

Следовательно, людям рассудительным не должно решать, что г-н Декарт был опасный человек, на основании того, что они это прочли в какой-нибудь книге или же слышали от лиц, которых уважают за их благочестие. Не следует верить людям на слово, когда они обвиняют других в величайших преступлениях. Чтобы поверить чему-нибудь, не достаточно слышать о том от человека, говорящего с жаром и важностью, — это не доказательство, ибо разве нельзя говорить лжи и глупости таким же образом, как говорят доброе, особенно если, благодаря своей простоте или слабости, позволишь убедить себя в них?

Легко узнать истину или ложность обвинений, направленных против г-на Декарта; его сочинения легко найти и очень легко понять, если только быть способным ко вниманию. Прочтите же его сочинения, чтобы иметь другие доказательства против него, чем простые слухи, и, надеюсь, если их прочтут и подумают над ними хорошенько, его не обвинят более в атеизме, а напротив, будут уважать всем тем уважением, которого заслуживает человек, доказавший очень простым и очевидным способом не только бытие Бога и бессмертие души, но множество других истин, которые были неизвестны до него.

ГЛАВА VII

О желании знания и о суждениях лжеученых.

Разум человеческий, без сомнения, весьма ограничен, и, однако, нет ничего, чего он не желал бы знать; все человеческие науки не могут удовлетворить его желаний, способность же его столь ограничена, что он не может в совершенстве постичь ни одной отдельной науки. Он в постоянном волнении, он постоянно стремится к знанию или потому, что не надеется найти то, чего ищет, как мы о том говорили в предыдущих главах, или потому, что, как он думает, его душа и его дух возвышаются пустым обладанием каких-нибудь необычайных знаний. Неумеренное желание своего счастья и величия заставляет его изучать всякие науки; он надеется найти свое счастие в науках моральных, а ложное величие — в науках спекулятивных.

И если некоторые люди всю свою жизнь проводят за чтением раввинов и других книг, написанных на чужих, темных и испорченных языках, писателей, не обладавших ни вкусом, ни умом, то не потому ли они это делают, что они убеждены, что, если они узнают восточные языки, они станут выше и превзойдут тех, кто не знает их? И что иное может поддерживать их в их неблагодарной, неприятной, тяжелой и бесполезной работе, как не надежда на некоторое возвышение и представление некоторого пустого величия? В самом деле, на них смотрят как на редких людей-; восхваляют за