Чтение онлайн

291

что души других людей того же рода, как наши. Что мы чувствуем в самих себе, мы предполагаем, чувствуют и они; и даже, когда эти чувства не имеют отношения к телу, мы уверены, что мы не обманываемся, так как мы видим в Боге известные идеи и известные неизменные законы, по которым, мы знаем с достоверностью, Бог действует одинаково во всех духах.

Я знаю, что дважды два — четыре, что лучше быть справедливым, чем богатым, и я не обманываюсь, думая, что другие знают эти истины так же хорошо, как я; я люблю благо и удовольствие, я ненавижу зло и страдания, я хочу быть счастливым, и я не ошибаюсь, думая, что люди, ангелы и даже бесы имеют эти же склонности. Я знаю даже, что Бог никогда не создаст духов, которые не желали бы быть счастливыми или могли бы желать быть несчастными; но я знаю это с очевидностью и достоверностью, потому что сам Бог открывает мне это; ибо кто иной, кроме Бога, мог бы мне открыть намерения и волю Божию? Но когда тело принимает некоторое участие в том, что происходит во мне, я почти всегда обманываюсь, если сужу о других по себе. Я чувствую тепло, вижу какую-то величину, такой-то цвет; я испытываю тот или другой вкус при приближении известных тел; я обманываюсь, если сужу о других по себе; я подвержен известным страстям; я привязан или питаю отвращение к той или другой вещи, и я решаю, что другие походят на меня; мое предположение часто ложно. Итак, познание, какое мы имеем о других, весьма доступно заблуждению, если мы судим о них лишь по чувствам, какие имеем о самих себе.

Есть ли существа, отличные от Бога, от нас самих, от тел и чистых духов, — нам неизвестно. Нам трудно убедить себя, что они есть и, рассмотрев доводы известных философов, утверждающих обратное, мы нашли их ложными; и это утвердило нас в нашем мнении, что, будучи все людьми одной природы, мы все имеем одни и те же идеи, потому что мы все нуждаемся в познании одних и тех же идей.

ГЛАВА VIII

I. Смутная идея бытия вообще, непосредственно представляющаяся разуму, есть общая причина всех неправильных абстракций ума и большинства химер обыкновенной философии, препятствующих многим философам признать основательность истинных принципов физики. — II. Пример, касающийся сущности материи.

Это ясное, непосредственное и необходимое представление разумом человеческим Бога, я хочу сказать, бытия без всякого частного ограничения, бытия бесконечного, бытия вообще, действует на че-

292

ловека сильнее, чем представление всех конечных предметов. Ему невозможно вполне отрешиться от этой общей идеи бытия, так как он не может существовать вне Бога. Пожалуй, можно было бы сказать, что он может удаляться от Него, так как он может думать об отдельных существах, но это было бы ошибочно; ибо, когда разум рассматривает некоторое бытие в отдельности, он не только не удаляется от Бога, но, скорее, приближается, так сказать, к какому-нибудь из Его совершенств, представляющих это бытие, удаляясь от всех остальных. Во всяком случае, он удаляется от них таким образом, что не теряет их совершенно из вида и почти всегда имеет возможность искать их и приблизиться к ним. Они всегда представляются разуму, но разум созерцает их лишь в высшей степени неясно, по причине своей ограниченности и по причине величия идеи бытия. Вполне возможно некоторое время существовать, не мысля о себе самом; но, мне кажется, мы не смогли бы просуществовать ни одного мгновения, не мысля о бытии, и в то самое время, когда нам кажется, что мы не думаем ни о чем, нас неизбежно наполняет смутная и общая идея бытия; но так как вещи, которые нам весьма привычны и которые не затрагивают нас, не возбуждают достаточно сильно разума и не принуждают его несколько размышлять над ними, то эта идея бытия, как бы велика, обширна, реальна и положительна она ни была, нам столь привычна и столь мало нас затрагивает, что мы думаем, будто ее совсем не созерцаем, будто совсем над ней не размышляем, а затем решаем, что она мало реальна, что она образовалась лишь из смутного соединения всех частных идей; тогда как, обратно, всякое частное бытие мы созерцаем лишь в ней и чрез нее.

Идея, которую мы получаем в силу непосредственной своей связи со Словом Божиим, высшим разумом, не обманывает нас никогда сама по себе в противоположность идеям, которые мы получаем по причине нашей связи с нашим телом и которые представляют нам вещи совсем не так, как они суть. Однако я без опасения говорю, что мы столь дурно пользуемся наилучшими вещами, что неизгладимое представление об этой идее служит одною из главных причин всех неправильных абстракций разума, а следовательно, той абстрактной и химерической философии, которая объясняет все естественные явления общими терминами действия силы, причины, следствия, субстанциальных форм, способностей тайных свойств и т. п. Ибо, несомненно, все эти термины и многие другие не вызывают в разуме иных идей, кроме идей неопределенных и общих, т. е. таких идей, которые представляются разуму сами собою, без всякого труда

и старания с нашей стороны.

Прочтите со всевозможным вниманием все определения и объяснения, какие даются субстанциальным формам, рассмотрите тщательно, в чем состоит сущность всех тех субстанций, которые философы измышляют по своему желанию и в таком большом количестве, что они вынуждены сделать несколько разделений и

293

подразделений их, — и я уверен, вы никогда не вызовете в своем разуме иной идеи всех этих вещей, кроме идеи бытия и причины вообще.

Ибо вот что обыкновенно случается с философами. Они видят какое-нибудь новое явление, они вымышляют тотчас новую сущность, производящую его. Огонь греет, следовательно, в огне есть некоторая сущность, производящая это действие и отличная от вещества, составляющего огонь. А так как огню свойственно несколько различных действий, как-то: разделять тела, превращать их в пепел и стекло, сушить их, делать тверже, размягчать, расширять, очищать, освещать и т. д., то они щедро награждают огонь столькими же способностями или реальными свойствами, сколько различных явлений он может произвести.

Но если поразмыслить над всеми определениями, какие даются ими этим способностям, мы увидим, что это лишь логические определения и что они вызывают лишь идею бытия и причины вообще, которую разум относит к совершающемуся явлению; так что, изучив эти определения, не станешь ученее. Ибо из этого рода изучения извлекаешь только то, что воображаешь, будто знаешь лучше других то, что, во всяком случае, знаешь гораздо хуже, не только потому, что допускаешь множество сущностей, которых никогда не было, но еще и потому, что, будучи предубежденным, делаешься неспособным понять, как возможно, чтобы одно вещество, как например вещество огня, сталкиваясь с телами различно устроенными, производило в них все те различные явления, которые, как мы видим, производит огонь.

Для всякого, кто хоть немного читал, очевидно, что почти все научные сочинения, а особенно те, которые говорят о физике, медицине, химии и о всех отдельных вещах природы, полны рассуждений, основанных на первичных и вторичных свойствах, как-то: притягательные, задерживающие, содействующие, противодействующие и т. п., — на свойствах, которые они называют тайными, — на специфических свойствах и на многих других сущностях, выводимых людьми из общей идеи бытия и из идеи причины явления, наблюдаемого ими. Это может произойти, мне кажется, лишь по причине той легкости, с какою людям дается идея бытия вообще, всегда присущая их разуму в силу непосредственного присутствия того, кто содержит в себе всякое бытие.

Если бы обыкновенные философы довольствовались тем, что излагали бы физику просто, как логику, дающую термины, пригодные, чтобы говорить о естественных предметах, и если бы они оставили в покое тех, кто связывает с этими терминами отчетливые и частные идеи, желая сделать себя понятным, то ничего нельзя было бы возразить против их образа действий. Но они хотят сами объяснять природу своими общими и абстрактными идеями, как будто природа абстрактна; и они безусловно требуют, чтобы физика их учителя, Аристотеля, была бы настоящей физи-

294

кой, объясняющей сущность вещей, а не просто логикой, хотя в ней нет ничего годного, кроме некоторых определений, весьма туманных, и нескольких терминов, столь общих, что они могут быть употребляемы во всякого рода философии. Наконец, они столь пристрастны ко всем этим мнимым сущностям и этим смутным и неопределенным идеям, которые сами собою возникают в их разуме, что они не способны остановиться достаточно долго на рассмотрении реальных идей вещей и признать их основательность и очевидность. И это и есть причина их крайнего невежества относительно истинных принципов физики. Считаю нужным подтвердить это на примере.

II. Философы достаточно согласны, что сущностью какой-нибудь

вещи должно считать то, что первым познается в этой вещи, что неотделимо от нее и от чего зависят все свойства, присущие ей.' Стало быть, чтобы найти, в чем состоит сущность материи, надо рассмотреть все свойства, присущие ей или содержащиеся в нашей идее о ней, как-то: твердость, мягкость, жидкое состояние, движение, покой, фигура, делимость, проницаемость и протяженность, — и прежде всего посмотреть, какой из всех этих атрибутов не может быть отделен от нее. Так как жидкое состояние, твердость, мягкость, движение и покой могут быть отделены от материи, потому что есть многие тела, не представляющие собой жидкостей, не имеющие твердости или мягкости, не находящиеся в движении или, наконец, не находящиеся в покое, то ясно, следовательно, что все эти

атрибуты для нее вовсе не существенны.

Но остаются еще четыре, которые мы мыслим нераздельными от материи, именно: фигура, делимость, непроницаемость и протяженность. Следовательно, чтобы узнать, какой атрибут должен быть принят за сущность, не следует более пытаться отделять их от материи, но только рассмотреть, какой будет первым и не предполагает другого. Легко признать, что фигура, делимость и непроницаемость предполагают протяженность, протяженность же ничего не предполагает; но раз дана она, даны и делимость, и непроницаемость, и фигура. Следовательно, должно заключить, что протяженность есть сущность материи, если предположить, что материя имеет только те атрибуты, о которых мы говорили сейчас, или им подобные, и я думаю, что никто не может усомниться в этом, если