Чтение онлайн

Казак заметил, что незнакомого старца его ответ удовлетворил

– И о чем же, как ты говоришь, вел беседу Абросим Иванович с этим Урусамбеком? – поинтересовался Филарет. Он хорошо знал этого храброго воеводу, которого в прошлом году они с царем назначили в Белгород. В то же время Владыка понимал, что Лодыженский, хоть и был человек честный и верный, мало, что смыслил в делах посольских и, по простоте своей, не мог правильно оценить поведение иранского посла. Филарет не видел ничего плохого в том, что воевода с участием отнесся к трудностям, с которыми в Белгороде столкнулось персидское посольство. Он не корил Лодыженского за скупые сообщения об отбытии иранского посла из Белгорода в Москву. Воевода больше был человек военный, нежели муж государственный. Однако нельзя было сбрасывать со счетов то обстоятельство, что перед самым прибытием персидского посла в Белгород его покинули картлийские и кахетинские посланники. Их воевода принимал, а значит, от них узнал, что он, Филарет и государь не поддержали их призывы к войне с Шах-Аббасом, отклонили просьбы о присоединении грузинских царств и княжеств к Московскому государству. Сумел Лодыженский умолчать об этом при разговоре с персом или по неопытности сболтнул чего лишнего? Именно это больше всего и интересовало Филарета. Но допрос вдруг принял совсем другой оборот.

– Да о разном, – после некоторой паузы ответил казак. – Вот, например, посол одну историю рассказал, она мне очень понравилась, потому как я человек русский, христианин. Люблю я всякие сказания о чудесах слушать, а особенно люблю церковное песнопение. Сам пою знатно, могу спеть, – Кривцов вопрошающе взглянул на Патриарха. Заметив, что грозному пытчику его предложение не понравилось, спросил:

– Ну, так что, эту историю пересказывать или нет? Память у меня, слава Богу, отменная.

Филарет кивнул головой, мол, давай, рассказывай. Медленно отошел в глубь комнаты, сел на табурет. Затем потянулся чуть в сторону, взял кафтан Алфимова и накинул его на плечи.

В помещении было прохладно, но совсем голый Иван, Федоров сын из служилого рода Кривцовых, этого не замечал. Ему приходилось даже в лютые морозы легко одетым совершать многодневные переходы. Сейчас он чувствовал, что ухватил удачу за хвост, что теперь ему главное не сплоховать. Старик Кривцову казался человеком основательным, благородным, знающим в людях толк и умеющим отблагодарить.

– Может из-за этой истории меня мучаете, – подбадривая себя начал рассказ Кривцов. –В ту встречу Абросим Иванович все расспрашивал Урусамбека о татарах. Особо воеводу интересовало, много ли у татар живого русского товара. Уж очень он был озабочен тем, что за последний год обезлюдела округа, что повсюду под видом торговцев снуют татарские лазутчики, все выведывают, выискивают. А затем собираются в обозначенных местах, вооружаются и как голодные волки нападают на белгородские селения, чинят разорения, несут смерть, грабят. Тогда-то иранский посол и говорит, что не нужны, мол, Московскому государству новые друзья. Что так и так, старый друг лучше новых двух. Что Московскому государю и Патриарху надо дружить с Шах-Аббасом, и что везет он в Москву такой подарок, который даст силу Московскому государству, защитит его от многочисленных врагов. И поведал он Абросиму Ивановичу, что ковчег золотой у него в сундуке есть, а в ковчеге Риза Господа нашего Иисуса Христа. Воевода Лодыженский согласился с послом, что подарок ценный, да только вот интересно, в чем его сила может быть в военном отношении? Урусамбек тогда и рассказал, как много веков назад, за век до того, как вся Русь крещена была в христианскую веру, собралась огромная армия руссов, аваров и сарацин во главе с князьями, киевскими царями-христианами Аскольдом и Диром у Царьграда-Константинополя, – Кривцов, сделал паузу и перевел дыхание. В горле пересохло. Он взглянул на старика. Но тот не шелохнулся. Иван безошибочно определил, что знатный боярин этой истории никогда не слышал. Старца выдали вспыхнувшие зрачки глаз и заострившийся нос. Где-то в глубине гортани казак отыскал капельку слюны, бережно ее потянул на язык и приложил его к нёбу. На какое-то время ощущение жажды и сухости во рту исчезло. Он вновь заговорил:

– В то время правил тем государством император, которого звали как нашего государя Михаилом. И надо же было случиться – такая удача князьям нашим. Михаил с большим войском и флотом в походе оказался. Думают тем временем Аскольд и Дир сколько они добра возьмут, решают, как делить добычу будут. А правда-то не на их стороне. Против христианской страны идти войной, христиан убивать, да храмы жечь! Это же значит, брат идет на брата. Ясно, дело противное Богу, так ведь? – Кривцов все еще надеялся вызвать хоть какую-то реакцию старца. Но тот только очередным кивком головы призвал того продолжать.

Иван с минуту поразмышлял, как получше-то о главном чуде рассказать. Затем тяжело вздохнул и с твердой решимостью заговорил:

– Когда в осаде Царьград оказался, и, казалось, еще чуть-чуть и падет светоч христианский, пробрался император Михаил в Константинополь и прямо к Патриарху Фотию за советом. А Фотий этот мудрец был знатный, не сказал царю что задумал. Собрал Патриарх богомольцев и стал просить Спасителя вразумить его. Господь и надоумил его взять из древнего Влахернского храма Ризу Пресвятой Богородицы и с нею крестным ходом обойти весь город. Так Фотий и сделал. Господь наш Иисус Христос и Пресвятая Богородица хранили Фотия и его братию от тьмы стрел и копий. Свершив крестный ход, Фотий опустил край Ризы Пресвятой Богородицы в воды морского залива, и случилось чудо. Пришло Царьграду спасение. В природе все силы разбушевались, озлобились они на христиан Аскольда и Дира за то, что заповеди христианские нарушили. Буря разметала войска руссов, потопила корабли, а оставшиеся руссы, авары и сарацины ума лишились, друг друга стали убивать. Немногие спаслись с Аскольдом и Диром. Вот такая история. – Переведя дух, Иван добавил: – Закончив этот рассказ, Урусамбек поинтересовался, что думает обо всем этом воевода, оценит ли государь и Патриарх то, что Шах-Аббас в дар им шлет Ризу Господню, в которой Иисус был одет перед распятием.

Кривцов замолчал. Он наблюдал за тем, как Филарет, не сказав ни слова, встал, подошел к двери, позвал пытчика и тихо о чем-то распорядился. Алфимов с чувством полного безразличия взглянул на казака, взял с пола черпак, зачерпнул им воды из ведра, которое стояло чуть поодаль плахи, и поднес ко рту Кривцова. Тот сделал несколько жадных глотков, про себя заметив, что видать слишком уж важный вельможа его пытает, если даже воды ему дать напиться посчитал для себя зазорным.

– Ну хватит, – властно сказал пытчик и поставил черпак с остатками воды рядом на стол. – Бог даст, еще напьешься своей белоколодезной водицы. Случалось и мне ее пить в Белгороде. – Последние несколько слов пытчик произнес уже на пороге. Дверь закрылась, и Кривцов вновь оказался один на один со старцем. За то время, как казак пил воду, тот уселся снова на табурет и на этот раз укрыв кафтаном ноги.

Филарет, заметив, что казак собрался с силами, спросил:

–Ну и что на вопрос посла ответил Абросим Иванович?

Кривцов, не раздумывая, ответил:

– Воевода? А что ему! Человек он, мне кажется, хотя и богобоязненный, другими делами озабоченный в тот момент был. Он только и сказал, что Государь и Патриарх трудятся не покладая рук, чтобы Москву вторым Царьградом устроить. В нее святыни христианские собирают, народ уму разуму учат. Абросим Иванович еще сказал, что Московскому государству ой как надо заступничество Спасителя и Пресвятой Богородицы, что нечисть всякая к нам лезет из всех щелей, со всех сторон, с разных концов. И подытожил, в Москве, мол, по достоинству оценят подарок Шах-Аббаса – Ризу Господню.

– Историю ты мне знатную рассказал, – заметил с такой же твердостью в голосе, как и в начале допроса Филарет. – Ну а о чем они еще разговаривали, может что еще воевода Лодыженский послу рассказывал?

Кривцов чувствовал каждой клеточкой своего обнаженного тела, что задел боярина за живое. Он мучительно вспоминал, что же еще говорили друг другу посол и воевода. И вдруг его осенило. Урусамбека, его спасителя и одновременно виновника ивановых страданий, Грузинцем еще телохранители между собой называли. А Абросим Иванович спросил тогда, откуда у него такое прозвище. Посол же объяснил, что он родом из Картлийского царства, грузин, только вот веру другую принял и служит Шах-Аббасу. Вспомнив этот факт, казак воскресил в памяти и то, что после этого сказал послу воевода. Как только в сознании Кривцова возникла эта картина прошлого, он тут же с опаской обратился к пытчику:

– Вспомнил я, боярин или как там тебя еще величают, вспомнил! Может именно это тебе и нужно. Этого посла Урусамбека еще Грузинцем называют. Так вот, когда он Лодыженскому рассказал о своих грузинских корнях, Абросим Иванович ему между прочим сообщил, что совсем недавно несколько дней в Белгороде провели картлийские и кахетинские князья. А были они у самих Государя и Патриарха. Искали покровительства, хотели к Московскому государству присоединиться. Да только отказано им в этой просьбе было.

Казак умолк. Силы его покидали быстро. Голова Ивана сначала качнулась назад, потом медленно опустилась на стол. В следующий миг Кривцов потерял сознание. Упасть на пол не позволяли накрепко удерживаемые в колоде обе руки.

Филарету от казака не нужно было больше ничего. Все, что хотел разузнать Святейший, он выведал. Владыка позвал Алфимова. Тот зашел в помещение. Ему было достаточно одного взгляда на Кривцова, чтобы определить, что тот полностью обессилел. Пытчик аккуратно взял из рук Филарета свой кафтан. Патриарх с трудом встал с табурета, задумчиво посмотрел на Кривцова и заметил:

– Оклемается, казачок, обязательно оклемается. Богатырь, одной с тобой породы, –Патриарх похлопал пытчика по железным плечам. Алфимов почувствовал, что Святейший доволен его работой. Сделав паузу, Владыка добавил: – Казака оденьте и накормите. Да оденьте по чину человека служилого! До моего особого распоряжения его содержать в застенках Ивана Васильевича Чернышева, с должным вниманием.

Резкий стук в дверь оторвал Патриарха от размышлений над тем, что с ним произошло в ранние утренние часы. Дверь открылась, и на пороге появился Государь – сын Михаил. За ним, в полумраке были едва различимы силуэты князя Ивана Васильевича Чернышева и монаха Иллариона.