Родная кровь
Шрифт:
Мать их строго окликнула, и три взлохмаченные рыжие головы выползли все с разных сторон. Где у одного ноги, у другого отдувающаяся после жаркой возни красная физиономия.
Женщина сняла и аккуратно сложила шинель, согнала ребятишек на пол, подбила сенник и поправила подушки. Девочка в это время опять подошла к Федотову, сделала потихоньку знак, показывая на место у печки, где стояла лавка, и прошепелявила: "Давай вот тут, у пешки".
– Ладно, - сказал Федотов, - беги лежишь!
– Не шмей дражпитца, дражнилка!
– Она захохотала, замахнулась на него и убежала.
Федотов стоял и смотрел, как все трое торопливо, чтоб не замерзнуть, раздевались и потом в штопаных, застиранных майках и трусиках карабкались обратно на теплую лежанку. Мать покрыла их всех одной простыней и клетчатым мягким пледом, а сверху подоткнула замусоленное ватное одеяло и поцеловала всех по очереди.
Он поглядел на свою большую шинель, не по форме, по-домашнему сложенную женщиной, на мятые маленькие штанишки и линялые рубашонки, лежавшие рядом, и какая-то унылая тоска поползла к сердцу, оттого, что он почувствовал себя таким постыдно сытым, тепло одетым, большим и сильным. "Пойду в город и напьюсь", - подумал он и сказал:
– Ну, я двинулся... Вернусь в город, в кино схожу.
– Иди, - сказала женщина и усмехнулась.
– Я забыла даже, когда в кино была. Наверное, два года... Что ты удивляешься? Все-таки нездешние мы тут, все как-то... не с кем или...
– Хочешь, пойдем?
– Ну, куда там. Одета уж больно плохо. Тебе, может, со мной неловко будет. Иди-ка один.
– Пошли, что глупости говорить.
Она поправила волосы, разгладила под поясом складки на своей курточке, и они вышли в темноту.
– Не боятся твои одни оставаться?
– спросил Федотов, когда они поднимались вверх по косогору.
– Маленькая побаивается ночью.
– Как это вам помогло? В экую даль-то занесло?
– Так... Мы все бежали, бежали, от бомбежки подальше. Вот сюда и занесло. Квартиры не было, нам и предложили пустой домик на перевозе, мы рады были. Сначала ничего было, потом муж уехал куда-нибудь устраиваться, а мы тут остались.
– Так он что, бросил вас, что ли?
– Нет, он не бросил... Так. Иногда денег немножко присылает. Ему самому трудно, он где-то в общежитии живет. Писал - устроится хорошо, нас к себе возьмет. А мне теперь все равно, даже не знаю, что хуже.
– Что же, знакомых у вас никого тут нет, в городе?
– Есть... Тут хорошие люди, только они сами сейчас все бедно живут... Нам помогали. Топор нам дали, пилу, еще кое-какие вещи, у нас ведь ничего не было... У одного дедушки, у Дровосекина, в доме мы жили целый месяц, он за нас ругаться ходил в горсовет...
Вдоль улицы в темных домах кое-где светились керосиновые огоньки за занавесками - света в городе не было.
На тесной базарной площади около пристани, против каменных лабазов, у кино стояли, прохаживались и сидели на ступеньках в ожидании "света" люди, пришедшие в кино.
Они тоже присели рядом на ступеньки около посудной лавки со ставнями, закрытыми допотопными железными полосами.
– А тебя почему отпустили с фронта?
– спросила женщина.
– Не с фронта, а после госпиталя. Вот тут, в кармане. Полных десять суток. А завтра уже девять останется.
– Нет, ты погляди... никак, она солдата себе достала! Ты что его, с того берега себе на пароме привезла?
Женщина оглянулась на голос, весело кивнула и шутливо взяла Федотова под руку.
– А как же, конечно, на пароме!
– Вот до чего, и то ничего!
Вдруг разом зажегся свет над подъездом кино. Все ожили, задвигались, столпились около закрытого входа. Двери были заперты. Кто-то постучал сперва легонько, потом, подбадриваемый теми, кто стоял подальше, начал колотить в дверь. Зажглась лампочка где-то в глубине, потом долго ворочался ключ в замке, дверь приотворилась. Придерживая ее за ручку, высунулась заведующая кинотеатром, большая и толстая, с таким выражением озабоченного лица и скошенного набок рта, точно она тащила издалека ведро с землей, а ее тут задержали на полдороге разговорами.
– Кино не будет, ну чего дубасите! Дверь поломаете!
– раздраженно выкрикнула она в толпу и сделала попытку потащить свои ведра дальше, но ей не дали захлопнуть дверь, загалдели, начали возмущаться.
– Не будет, сколько вам повторять. Механика в военкомат вызвали!
– Ты посиди, - сказал Федотов и стал протискиваться через толпу, повторяя: - Ну-ка, пропусти, я с ней поговорю.
Женщины охотно стали сторониться, злорадно приговаривая:
– Пустите его, правильно, вот пускай фронтовик с ней поговорит по-своему! Как это "не будет"!
Он добрался до двери, заговорил с перекошенной от тяжелого бремени сознания своей власти заведующей и потом как-то вместе с ней вдавился в дверь, после чего внутри лязгнул засов.
В толпе начали расхваливать солдата, уверять, что он сумеет похлопотать за всех, но время шло, и все быстро перешли к унылым рассуждениям о том, что солдат тоже ничего не может сделать. Кое-кто уж начал даже поругивать солдата, как вдруг где-то в глубине здания, за стенами, грянула бодрая, торжествующая музыка марширующего оркестра, и темная площадь, со старыми лабазами, с бугристой булыжной мостовой, вдруг точно осветилась, и люди, пришедшие сюда по темным улицам, из наполовину опустевших жилищ, после тяжелой работы, с ноющим от страха или горя сердцем, в надежде на полтора часа отдыха и хоть самой маленькой радости, все ожили, успокоились и обрадовались.
Минуту спустя музыка замолкла, распахнулись обе створки двери, и все повалили к осветившемуся окошечку кассы.
Солдат шел навстречу входящей толпе, отмахиваясь от непрестанных вопросов, отвечая всем со снисходительным удовольствием: "Будет, будет, все будет, заходите, братцы!"
Он подошел к ступенькам посудной лавки, где она сидела, дожидаясь его, одна на опустевшей площади.
Доверчиво и обрадованно она поднялась ему навстречу.
– А я уж думала, ты про меня позабыл!
– Чего испугалась! Эх ты! А я для тебя, как для принцессы, специально кино открыл!
Он за руку повел ее через фойе в наполненный зрителями зал, потом по коридору и по ступенькам провел через железную дверь в кинобудку.
Показал на окошечко, из которого был виден экран и затылки сидящих в зале людей.
– Хочешь, отсюда будешь смотреть, а нет - я тебе в зале стул поставлю.
– Нет, я с тобой буду.
В будке зазвонил звонок, и заведующая из зала крикнула, что можно начинать.