Чтение онлайн

…Зоя пробиралась в Талаи к своему деду Евсею. В белом заношенном платьице терялась среди сосен. Тугие косички болтались так, словно не вчера, а только что заплела их мать добрыми теплыми руками на зависть сельской детворе.

Зоя шла наугад, и высокие-высокие сосны — еще не видела таких — печально подпевали ей в вышине. Кое-где в низине одиноко тоскует чахлая ольха, а кругом все сосны да сосны, тьма-тьмущая их, стоят на часах вытянутые, строгие, словно солдаты. А дедовские Талаи так далеко, как огоньки в ночной темноте: идешь к ним, идешь, а они по-прежнему мерцают вдалеке… Мать добиралась до Талаев за один день, но ведь то мать! Зоя в мыслях позвала деда Евсея: «Дедушка!» И он появился, в серой высокой шапке, в свитке с деревянными пуговицами, с вязовой, похожей на змею палкой — появился такой, каким приходил к ним в Копище. Прижалась к нему, и стало легче. Дед отгонял лесные страхи, от которых спирало дыхание, грозил гестаповцам, похожим на те черепа и кости, которые Зоя видела на их фуражках, — это они сожгли Копище! — и вел в Талаи так быстро, что Зоя не чуяла под собой ног, будто дед дал ей крылья. Но едва смерклось — деда опять не стало, и причудливые призраки надвинулись на нее со всех сторон. Девочка побежала, запетляла между соснами, но скоро с ужасом вгляделась во мрак, упавший над рекой.

— Девочка, а девочка, тебе куда?

Зоя вздрогнула. Из белого сумрака вышел низенький человек и засеменил к ней.

— Ты заблудилась?.. Пойдем, моя зоренька, нам по дороге…

Взял ее за руку худыми пальцами, холодными, как речной туман, но, поймав теплые искорки в глазах незнакомца, Зоя не стала сопротивляться и покорно пошла за ним. Вокруг трескучего костра, что нет-нет да и вскинется пламенем, толпилось много вооруженных людей. Настороженно и недоверчиво поглядывала на них девочка и не сразу призналась, что ее мать гитлеровцы сожгли в церкви. Все просила:

— Отведите меня к деду Евсею.

Но скоро ей полюбилась партизанская жизнь. Дядя Живан, которого все называли в отряде профессором, охотно заплетал ей косички и рассказывал сказки у ночного костра, а днем собирал коллекции всяких-превсяких трав, которыми якобы хотел лечить людей. Позже Зоя узнала от штабного писаря, что эти травы вовсе не лекарственные.

— Натуральный бурьян, — издевался писарь и хотел выбросить травы из штабного имущества, как только отряд двинется в поход. — У нас не опытная станция. Удивляюсь, почему начальство терпит такое…

Зоя сказала об этом дяде Живану, но тот не обратил никакого внимания: по-прежнему выкапывал травы с корнем, сушил их на солнце и, перекладывая мохом, прятал в свой мешок, хранившийся в штабном имуществе.

— Корни, зоренька, — это все. Здоровый корень никогда не пустит отраву в листок. Как у растений, так и у людей.

Зоя никак не могла понять, что за корни такие бывают у людей, считала, что дядя Живан шутник, и воспринимала его поучения как шутку.

Иногда дядя Живан брал ее в разведку, выдавая себя за слепого, а Зою — за поводыря. Каратели назначили большие деньги за его голову, а он сам шел к ним, как бы дразня: «Ну, ну, возьмите!» И крепко, будто и впрямь слепой, держался за ее руку и тихонько спрашивал, не видно ли мыла на его глазах. Иногда она говорила: «Видно». Тогда он протирал глаза слюной и опять становился слепым, а девочка боялась, как бы он и на самом деле не потерял зрение.

— Не бойся, — шутил Живан, — я тебя и на ощупь доведу куда надо…

Не кто другой, как он, привел Зою к деду в Талаи.

— Это ваша внучка? — спросил Живан, показав девочку из-под клетчатой полы своего плаща.

Дед кинулся к Зое, но Живан завернул ее в плащ.

— Говорите: ваша или нет?

— Да моя же, моя! — прослезился растроганный дед Евсей, хватая внучку в объятия. — Ты жива, ты здорова, моя маковка!.. А мамки нет…

Живан смерил взглядом Устю, круглолицую невестку деда, встретившую девочку радостно и в то же время сдержанно. Подумал: «Это ведь на ее руки Зоя идет», — и пожелал получить от деда расписочку.

— Что? За свою внучку? Э, нет! — рассердился дед.

— Выходит, не верите? — вмешалась Устя. Глаза у нее как боярышник. Она окинула Живана терпким взглядом и принялась подавать на стол.

— Пишите, пишите, — требовал Живан. — Для отчета в штаб.

— Для отчета — это другое дело, для отчета напишем! — согласился дед. И дал опекунскую расписочку. В ней значилось, что Евсей Мизинец, его невестка Устя и сын Тимош, который еще не вернулся с фронта, берут Зою на свое иждивение и будут обходиться с ней, как с родной.

Хорошо Живан придумал про расписку! Пока Зоя росла — никому не мешала. А выросла — стала невестке глаза мозолить. Дед Евсей не раз укорял Устю. Только обидит та чем-нибудь Зою, так он ей сразу:

— Эге, мачеха! А вспомни-ка про ту расписочку!..

Зоя росла, зрела, словно пробившийся к свету колосок, а Устино сердце переполнялось женской завистью.

— Может, ее бы в Копище снарядить? — как репей, приставала Устя. — Хватит бить баклуши в Талаях! Не хочу, чтобы она в моей хате поседела…

Тут уж дед Евсей не выдержал:

— Черт с тобой, с твоей хатой! В своей половине будем жить!..

И живут они теперь раздельно, все междоусобицы прекратились. Тихо нынче в мизинцевой усадьбе. Раскаявшаяся Устя иногда покудахчет наседкой и угомонится. А когда еще Пороша стал заходить к Зое, то и вовсе урезонилась, все торчит на Зоиной половине: это, мол, Зоя, надо так, а это вот этак, — хозяйку из нее готовит. Дружила Зоя с Василинкой, дочерью председателя колхоза Филимона Ивановича Товкача, которого в Талаях называют Голубчиком. Василинка теперь в девятом в Замысловичах учится, а Зое не пришлось дальше учиться.

И без того в хате малые достатки, а дед не может на двоих заработать. Зоя помогает ему возиться с телятами. Зимой ухаживает за ними, летом пасет, радуется тому, что колхозное стадо пестует, и заодно прячет в лесу свою расцветшую молодость. Уходит в лес веселая, а из лесу возвращается задумчивая, серьезная, все меньше в ней девичьей шаловливости, которая так нравится деревенским парням. Телят выгоняет вислоухих, тощеньких (на тех кормах, что дают, никак не может их выходить), а пригонит — посмотреть любо: все такие толстенькие, сытые, как воробышки, что повадились в подсолнечник.

Дед Евсей за старшего пастуха, а она у него вроде подпаска. Их половина хаты летом пустует, иногда, и то только по воскресеньям, откроются ставни, но с понедельника опять закрыты наглухо, никто не рвет цветов, радужным маревом распустившихся в палисаднике, никто не ставит на Зоины окна весенних букетов из душистого жасмина. Только Павел Пороша пройдется вечером крадучись, перегнется через живую изгородь, чтобы Устя не заметила, и отломит веточку жасмина. Много веточек в изголовье положено, много дум передумано Порошей о лесной девушке, а она словно и забыла о нем. Уже и по воскресеньям ставни закрыты…

Придет дед Евсей, наберет продуктов и скорее возвращается в лес, точно боится оставлять внучку одну.

На ферме как раз гусята вылупливаются, и Павел Пороша примечает день их рождения. Остановится как завороженный и слушает… А Купреев Яша влетит с улицы, выхватит из плетеной корзинки гусенка, теплого, желторотого, и поднимет на смех выдумку Пороши.

— Ну зачем гусю день рождения? Подумаешь, важность! — швырнет гусенка в плетенку и просит: — Пойдем, Порошенька!..