Родненькие мои
Шрифт:
о ценах, о грядках, о внуках и детях,
ремонтах, тревогах, здоровье, покое,
о клумбах под окнами и – о планете…
И бал выпускной через десятилетья
свершится в июньский безоблачный вечер.
Оно дотанцует свой вальс – поколенье,
чья юность эпоху взвалила на плечи…
Мной впитано в кровь, мной впитано в кровь –
беги не беги, беги не беги:
мой папа погиб, мой папа герой,
мой папа герой, мой папа погиб.
Чту память его, не помня совсем,
и с детства отцом другого зову.
Но кажется мне тем самым он, тем –
пришедшим с войны домой наяву.
Мне книжки читал, катал на плечах,
игрушки чинил, хвалил и ругал,
точил мне коньки, заваривал чай
и брал в сенокос с собой на луга.
Учил различать дела и слова,
стремиться в полёт и помнить про дом…
Он столько тепла души отдавал,
как будто, живой, платил долгий долг.
Нельзя вас считать на первый-второй.
Нас крепко сроднил свинцовый венец.
Такой же солдат, такой же герой –
мне отчим отец, мой отчий отец.
«Год рождения – сорок первый», –
пишем мы на бланках анкет.
И на миг сжимаются нервы,
на мгновение гаснет свет.
Так уж выпало – зародиться
на границе мира – войны.
Нам не помнится, только снится
шелест той Большой Тишины.
Будто въявь видим мы ночами,
как черёмуховой весной
наши мамы мужей встречали:
«Он под сердцем стукнул, родной».
Их в немом восторге кружили
молодые богатыри…
Были живы (как просто – живы!),
жадно ждали наш первый крик.
А явились мы в мир – не в мире.
Конец ознакомительного фрагмента.