Роковая тайна сестер Бронте
Шрифт:
— Верно, моя дорогая, — поддержала ее Шарлотта, — верно! Мы будем ждать — и непременно дождемся ответа Саути! Он настоящий джентльмен и обязательно напишет нам, вот увидишь!
…Вопреки отчаянным упованиям всего младшего поколения Бронте, ожидание слишком затянулось. Сколько бессонных ночей провела несчастная Шарлотта, обуреваемая неотвязными мыслями, что новый день принесет ей вожделенное утешение! Каждое утро сидела она у окна гостиной, задумчиво вглядываясь в необозримые дачи и напряженно прислушиваясь к каждому шороху, доносившемуся с улицы. Она надеялась, что прибудет почта, но раз за разом жестоко обманывалась в своих чаяниях.
Бесконечное ожидание превратилось для девушки в суровую пытку. В самом деле, для человеческого существа, всеми фибрами души предвкушавшего восхитительные прелести райского блаженства и как никогда близкого к успешному осуществлению своей заветной мечты, — не слишком ли жестокой насмешкою Судьбы окажется необратимая утрата столь светлых иллюзий? Утрата, отмеченная печатью мрачной обреченности.
С тех пор, как Шарлотта решилась отправить мистеру Саути послание, она не переставала бранить себя за свою безрассудную неосмотрительность, за то, что ей не достало мужества устоять перед великим искушением, поддавшись которому пришлось платить высокой ценою — спокойствием духа.
В буйном стремительном вихре летели дни и недели, рождественские каникулы уже приближались к концу, Шарлотте и Энн пора было возвращаться в пансион, а ответа от Саути все не было.
…После Рождества Шарлотта и Энн снова вернулись в пансион и приступили к своим прежним обязанностям. Теперь им приходилось так тяжело, как, пожалуй, никогда прежде. Да и как иначе могли себя чувствовать две юные барышни, чьи отчаянные надежды найти себе достойное место в этом мире обратились в призрачную Химеру? Будто бы неведомые злые силы внезапно сбросили несчастных пасторских дочерей с Небес на землю.
На начальном этапе повторного прибытия обеих сестер в Дьюсбери Мур в их пылких сердцах еще теплилась светлая надежда на лучшую участь, нежели та, на какую безжалостно обрекала их суровая действительность, но первозданный огонь сего могучего факела неминуемо угасал, стремительно рассеиваясь в зловещем мраке устрашающей душевной мглы.
И вот однажды, а было это в начале марта 1837 года, когда надежда почти оставила изнуренных постоянными заботами и нестерпимым гнетом ожидания пасторских дочерей, старшая мисс Бронте обнаружила на своем туалетном столике письмо. Конверт был надписан незнакомым почерком и скреплен круглой сургучной печатью.
Внимательно присмотревшись к оформлению печати, девушка увидела оттиснутые сверху инициалы «Р. С.». Сердце Шарлотты мгновенно встрепенулось, подхваченное единой, стремительно пронзившей ее сознание мыслью: «Это послание от самого Роберта Саути — не иначе!»
Пасторская дочь от всей души порадовалась своей предусмотрительности, заставившей ее дать поэту адрес пансиона помимо домашнего адреса в Гаворте.
Сознание Шарлотты внезапно охватило восхитительное многообразие чувств — нечто подобное тому, что случилось с нею в тот памятный день, накануне Сочельника. Но тогда она находилась во власти непостижимых колдовских чар прекрасной пленительной мечты, казавшейся практически неосуществимой, в то время как теперь эта мечта приняла вдруг совершенно реальные очертания, воплотившись в облике вот этого памятного, истертого конверта с вложенной в него драгоценностью.
«Вот он!» — подумала девушка, пристально вглядываясь в конверт, будто бы норовя проникнуть своим испепеляющим взором сквозь внешний бумажный слой и выявить для себя самую суть послания. — «Вот он — решающий приговор Судьбы!»
Дрожащими руками она вскрыла конверт и несколько раз перечитала содержание письма. Сначала, под наплывом чувств, не будучи в силах совладать с совершенно обуздавшим ее неистовым волнением, Шарлотта с неутолимой жадностью всматривалась в строчки, написанные ровным и четким мужским почерком, но крывшийся за ними заветный смысл словно бы истаивал в воздухе, не доходя до сознания девушки. И лишь при повторном прочтении каждого предложения пасторская дочь мало-помалу стала воспринимать сущность значения отдельных фраз, из которых постепенно складывалось единое целое следующего содержания:
«<…> Я пытаюсь судить о том, что вы такое, на основании вашего письма, по-моему, очень искреннего, но, как мне кажется, подписанного не настоящим вашим именем. Как бы то ни было, и на письме и на стихах лежит один и тот же отпечаток, и я легко могу понять то состояние души, которым они продиктованы… Вы обращаетесь ко мне за советом, как вам распорядиться вашими талантами, но просите их оценить, а между тем мое суждение, возможно, стоит очень малого, а совет может быть дорог. Вы, несомненно, и в немалой степени одарены „способностью к стихосложению“, как говорит Вордсворт. Я называю ее так отнюдь не с целью умалить эту способность, но в наше время ею обладают многие. Ежегодно публикуются бесчисленные поэтические сборники, не возбуждающие интереса публики, тогда как каждый такой том, явись он полстолетия тому назад, завоевал бы славу сочинителю. И всякий, кто мечтает о признании на этом поприще, должен быть, следовательно, готов к разочарованиям.
Однако вовсе не из видов на известность — ежели вы дорожите собственным благополучием — вам нужно развивать свой поэтический талант. Хоть я избрал своей профессией литературу и, посвятив ей жизнь, ни разу не жалел о совершенном выборе, я почитаю своим долгом остеречь любого юношу, который просит у меня совета или поощрения, против такого пагубного шага. Вы можете мне возразить, что женщинам не нужно этих упреждений, ибо им не грозит опасность. В известном смысле это справедливо, однако и для них тут есть опасность, и мне со всей серьезностью и всем доброжелательством хотелось бы о ней предупредить вас. Позволяя себе постоянно витать в эмпиреях, вы, надо думать, развиваете в себе душевную неудовлетворенность и точно так же, как вам кажутся пустыми и бесцельными вседневные людские нужды, в такой же мере вы утратите способность им служить, не став пригодной ни к чему иному. Женщины не созданы для литературы и не должны посвящать ей себя. Чем больше они заняты своими неотложными обязанностями, тем меньше времени они находят для литературы, пусть даже в качестве приятного занятия и средства к самовоспитанию. К этим обязанностям вы не имеете пока призвания, но, обретя его, все меньше будете мечтать о славе. Вам не придется напрягать свою фантазию, чтоб испытать волнение, для коего превратности судьбы и жизненные огорчения — а вы не избежите их, и так тому и быть, — дадут вам более, чем нужно, поводов.
Не думайте, что я хочу принизить дар, которым вы наделены, или стремлюсь отбить у вас охоту к стихотворству. Я только призываю вас задуматься и обратить его себе на пользу, чтобы он всегда был вам ко благу. Пишите лишь ради самой поэзии, не поддаваясь духу состязания, не думая о славе; чем меньше будете вы к ней стремиться, тем больше будете ее достойны и тем верней ее, в конце концов, стяжаете. И то, что вы тогда напишите, будет целительно для сердца и души и станет самым верным средством, после одной только религии, для умиротворения и просветления ума. Вы сможете вложить в нее свои наиболее возвышенные мысли и самые осмысленные чувства, чем укрепите и дисциплинируете их.
Прощайте, сударыня. Не думайте, что я пишу так потому, что позабыл, каким был в молодости, — напротив, я пишу так потому, что помню себя молодым. Надеюсь, вы не усомнитесь в моей искренности и доброте моих намерений, как бы плохо ни согласовалось сказанное мной с вашими нынешними взглядами и настроением: чем старше будете вы становиться, тем более разумными будете считать мои слова. Возможно, я лишь незадачливый советчик, и потому позвольте мне остаться вашим искренним другом, желающим вам счастья ныне и в грядущем
Учитывая то вдохновенное состояние души, какое безраздельно владело Шарлоттой в последние месяцы, нетрудно представить себе, что письмо Саути стало для нее самым страшным ударом, какой она только могла ожидать от жизни в ближайшее время. Да, это был крах… совершеннейший крах всех отчаянных надежд и прекрасных иллюзий! Шарлотта сразу же почувствовала себя невероятно уставшей от всех мирских забот и полностью опустошенной. Девушка вновь впала в унылую апатию, и это состояние угнетаю ее сознание в течение нескольких последующих дней. Но затем она почувствовала в себе внезапную перемену: будто бы с нее свалился тяжкий камень, дотоле беспощадно давивший ее душу нестерпимым гнетом, теперь же давшей ей наконец долгожданную свободу.
Подобно тому, как больной, страдавший опасным затяжным недугом, мало-помалу возвращается к жизни после минувшего кризиса, сознание Шарлотты постепенно воскресало, переборов последствия сразившего его удара, одновременно очищаясь от всякой скверны. Но сие чудотворное очищение произошло не раньше, чем последний блик Надежды — этого ясного светила, озаряющего все человечество, — истаял в беспросветной тьме в опустошенных недрах души пасторской дочери. Лишь вслед за тем наступило наконец то блаженное состояние, какого несчастная ждала столь отчаянно и страстно — состояние истинного смирения.
Отныне Шарлотта исполняла свои наставнические обязанности с удвоенным усердием и покорностью. Правда, ее работа не стала менее скучной и однообразной, чем прежде, но теперь молодая леди находила в своем здоровом, полноценном труде необходимое удовольствие, обеспечивающее ей вожделенное спокойствие духа. Призрачные иллюзии несбыточных надежд перестали терзать изнуренное сердце девушки. И это обстоятельство самым чудотворным образом отразилось на всем ее облике — как на внешности, так и на манере поведения.
Нельзя сказать, чтобы ее внешность претерпела за этот период какие-либо явные изменения — нет. Все ее черты остались прежними, но, в то же время, они прониклись каким-то непостижимым одухотворением. Настроение Шарлотты стало ровным, манеры ее преисполнились благородного достоинства. Словом, юная леди прямо-таки дышала чарующей первозданной свежестью подлинного освобождения от опостылевших тягот мирской суеты, словно бы тело ее окунули в священные воды библейской реки Иордан.
Разумеется, столь благостная перемена, постигшая душевное состояние Шарлотты, не укрылась от наблюдательных очей ее младшей сестры.