Роковая тайна сестер Бронте
Шрифт:
Вероятно, мадам его обольстила. Кто-кто, а уж она-то владела этим искусством в совершенстве. И пылкий, страстно увлекающийся месье Эгер поддался ее неотразимым чарам. Он сотворил себе идола из плоти и крови и восхищался этим плодом своего воображения столь же искренне, как мудрый ваятель Пигмалион своей несравненной Галатеей. Но истории такого рода, как правило, имеют печальный конец. Галатея оказалась коварна. Мадам Эгер — тоже. Идолы несут с собой неминуемый раздор. Они опасны в самой своей сущности.
Могла ли Шарлотта подвергнуть осуждению месье Эгера только за то, что он повторил ошибку своего легендарного предшественника? Конечно же, нет! Он оказался лишь добровольной жертвой обстоятельств. Он сознательно пошел на позорное самобичевание, ибо тяжелые удары грубых прутьев мнились ему мягкими, бархатными прикосновениями нежных розовых лепестков. Тем трагичнее было его положение. Похоже, он совершенно забыл о том, что у роз есть шипы.
Что можно было с этим поделать? Поговорить с месье? Попытаться открыть ему глаза на правду? Нет! Это разобьет ему сердце, а сама Шарлотта окажется отлученной от него навеки. Это было бы более чем жестоко — это было бы кощунственно! Шарлотта не видела выхода из создавшейся ситуации. Чем больше она размышляла над этим, тем вернее загоняла себя в тупик. У нее было такое ощущение, будто из ее бренной плоти постоянно вытягивают душу. Зловещая, устрашающая пустота стремительно и неотступно надвигалась на бедную пасторскую дочь, застилая ее сознание.
Шарлотта невольно задавалась вопросом, что было бы, если бы она встретилась с месье Эгером при иных обстоятельствах? Блаженная и вместе с тем страшная мысль! В самом деле: могла ли она ждать, что такой утонченный, образованный человек, как месье Эгер, когда-либо был бы способен обратить свой взор к ней — невзрачной, невежественной провинциалке, позволившей себе неслыханную дерзость хотя бы на мгновение возмечтать о подобном счастье! Не глупо ли искушать Химеру? И все же девушка не могла удержать себя от могучего соблазна предаваться — хотя бы изредка — сладостным мечтам, проливавшим живительный бальзам на ее саднящие зияющие раны. Тщетная процедура. Подобное исцеление, в конце концов, неизбежно окажется губительным, ибо уже в самой основе его лежит разрушительное начало.
Существо Шарлотты было стремительно ввергнуто в хаос — тот самый, где уже блаженно пребывало существо месье Эгера. Оба они предались сладостному самообману. Обоим было суждено испить до дна горькую чашу неразделенных ЧУВСТВ.
Шарлотта страдала. Страдала глубоко. Страдала мучительно. Наконец переполнявшее ее отчаяние достигло своего предела. Воля ее была сломлена. Жалкие крохи Надежды, некогда поселившиеся в ее сердце, теперь рассеялись окончательно. Что же оставалось на ее долю? Лишь одно — Зловещая Пустота, поселившаяся на том самом месте, где некогда ютилась Душа, и ослепившая сознание несчастной девушки беспредельным мраком.
Не в силах совладать с собою, Шарлотта, сидевшая вместе с Эмили на одном из уроков, резко поднялась со своего места и, машинально бросив розовощекой, дородной maitresse [38] : «Прошу меня простить!» — опрометью кинулась в дортуар — благо его еще не успели запереть на день, как это делалось обычно. Примостившись на стул напротив своего бюро, она судорожно закрыла лицо руками и разразилась буйным потоком горьких слез.
Шарлотта рыдала долго. Столп беспредельной тоски, отчаяния, негодования, постепенно поднимавшийся в ее сознании в продолжение всех последних месяцев, стремился прорваться наружу. Если бы девушка не поддалась своему отчаянному порыву, она могла бы просто сойти с ума.
38
Наставница (фр.).
Наплакавшись вдоволь, Шарлотта отвела от глаз свои мокрые ладони и медленно подняла голову. Ее туманный взор упал на небольшой потрепанный конверт, мирно покоившийся на поверхности бюро, тогда как прочие бумаги и чернильница были спрятаны в ящик, запертый на ключ. Очевидно, конверт принесла консьержка после начала занятий, и он пролежат здесь все утро, оставаясь незамеченным вплоть до сего момента.
«Вести из Гаворта!» — сейчас же догадалась Шарлотта, и ее сердце судорожно заколотилось в нетерпеливом предвкушении отцовского приговора. Она протянула дрожащую руку к конверту, взяла его и быстрым движением извлекла на свет его содержимое — небрежный листок и, очевидно, прилагавшуюся к нему тонкую полоску бумаги, мелко испещренную с обеих сторон. Пасторская дочь пребывала сейчас в таком взволнованном состоянии духа, что даже не обратила внимания на сорванную печать в центре конверта — неопровержимое свидетельство того, что письмо кем-то вскрыто. Впрочем, учитывая весьма своеобразный нрав мадам Эгер, отнюдь не следовало этому удивляться.
Послание оказалось длинным. На нем стояла подпись отца, но почерк был не его — очевидно, писала Марта с его слов. Довольно сумбурное содержание письма встревожило Шарлотту настолько серьезно, что все ее недавние переживания внезапно показались ей сказкой в пересказе глупца.
В письме сообщалось, что их тетушка Элизабет Брэнуэлл тяжело больна и надежда на ее выздоровление гаснет с каждым днем. Родные опасаются, что мисс Брэнуэлл не суждено подняться с постели; вероятно, ей осталось уже недолго. И теперь, когда душа этой смиренной праведницы находится на пороге Небесных Врат, ее самое горячее земное желание заключено в осуществлении ею последней возможности увидеть своих милых племянниц прежде, чем ей будет суждено отойти в мир иной.
Если Шарлотте и Эмили дорога последняя воля тетушки, им следует отложить на время все прочие заботы и немедленно снаряжаться в путь. Нужно торопиться: мисс Брэнуэлл совсем плоха; самое страшное может произойти в любой момент, хотя все родные выражают надежду, что это случится не раньше, чем девушки доберутся до Гаворта. Их сестра Энн сразу же откликнулась на просьбу тетушки. Она упросила своих хозяев — мистера и миссис Робинсон — дать ей досрочный отпуск и благополучно прибыла в пасторат, где теперь и находится в ожидании сестер.
Далее значилось примерно следующее:
«<…> Ваш достопочтенный батюшка старается держаться, как только может. Но с тех пор, как он лишился своего верного помощника и лучшего друга в лице молодого викария, мистера Уильяма Уэйтмена, неожиданно, во цвете юности, скончавшегося от холеры, и почитай уже третью неделю вкушающего блаженство на Небесах — с тех самых пор хозяин сильно сдал, хотя и нипочем не желает признавать своей слабости. Осложнение болезни глаз не позволило ему написать вам, дорогие мисс Шарлотта и мисс Эмили, но он поручил мне исполнить его волю и надеется, как и все мы, на скорую встречу с вами.
Внезапная кончина нашего добрейшего мистера Уэйтмена явилась невосполнимой потерей для каждого из тех, кто его знал и любил. Его ранний уход из жизни стат полной неожиданностью и личной трагедией для всех нас. Ваши благородные родственники позаботились о том, чтобы останки юного викария были захоронены на погосте у церкви святого Михаила, где он доблестно нес службу до конца своих дней. Так распорядился ваш почтенный батюшка, до сей поры горько оплакивающий скоропостижную кончину своего любимого наперсника и друга, с горячей поддержкой в осуществлении этого решения со стороны вашей милейшей младшей сестры, которая не помнит себя от горя.
Узнав о случившемся, она едва ума не лишилась и почитай двое суток кряду провела без сознания. Теперь уже она, благодарение Небу, почти совсем оправилась, но с того дня, как она очнулась, никто из нас ни разу не видел у нее прежней ангельской улыбки. Мы подозреваем, что именно смерть нашего славного мистера Уэйтмена и сопряженные с нею тяготы окончательно свалили с ног вашу почтенную тетушку, которая дотоле лишь чуть прихворнула. Теперь же всем нам остается только молиться и ждать.
Ваша сестра Энн прилагает к данному посланию несколько строк от себя. Я же прощаюсь с вами на время и остаюсь вашей слугою в горе и в радости,
И в конце неразборчивая подпись отца.
Глаза Шарлотты снова были застланы пеленою слез, но теперь уже — порожденных совсем иными чувствами, нежели те, с какими она неслась нынче утром в этот злосчастный дортуар. Тяжело вздохнув, пасторская дочь отложила в сторону помятый листок письма и взялась за тонкую полоску бумаги, которую она еще раньше извлекла из конверта, — заветное послание от Энн.
На одной стороне листка, сплошь испещренного мелким бисерным почерком сестры, за бесконечными кляксами с трудом можно было разобрать вот что:
«Милые сестрицы! Когда вы получите и прочтете мое послание, которое, вероятно, покажется вам самым глупым и нелепым из всех, с какими вам довелось ознакомиться, я настоятельно и без сожалений прошу вас сжечь этот жалкий клочок бумаги. Я не желаю, чтобы кто бы то ни было, кроме вас двоих, догадался о той неизбывной печали, что с некоторых пор поселилась в недрах моей души. Думаю, вы поняли меня вполне. Уильям Уэйтмен был для меня всем, и даже больше. Теперь я могу говорить об этом, не таясь. Сердце мое разбито! Жизнь без него не имеет смысла! И если я еще жива, то не по своей воле, а по воле Создателя, который не пожелал забрать меня вместе с моим дорогим Уильямом. А еще — ради вас, милые сестрицы, ради нашего почтенного отца, ради несчастной многострадальной тетушки и Патрика Брэнуэлла — тех единственных в целом свете людей, которые любят меня и которым я нужна. Думаю, нет надобности повторять изложенную в письме Марты просьбу тетушки. Не сомневаюсь, что вы ее исполните и, ежели на то будет воля Господа, застанете тетушку в живых.
К сожалению, когда мистер и миссис Робинсон после долгих проволочек меня отпустили, и я прибыла в Гаворт, было уже слишком поздно. Мне удалось подоспеть только к похоронам моего бедного Уильяма. Как я теперь корю себя за то, что была бессильна оказать ему помощь, в которой он так нуждался!
Это я настояла на том, чтобы моего любимого похоронили на погосте при церкви святого Михаила, и отец отдал соответствующее распоряжение. Как мне хотелось, чтобы останки моего милого Уильяма положили в нашу семейную усыпальницу, чтобы, когда Господь призовет меня, мы оказались вместе навсегда! Я просила… я умоляла об этом отца, но он отказал мне. Но мне удалось добиться от него, чтобы могила моего возлюбленного была видна из окон нашего дома, хотя это вовсе не утешило меня в моем горе. Когда я сажусь возле окна своей комнаты и смотрю на свежевскопанную полосу сырой земли, придавившей его тело, мое собственное тело расстается с душой. Едва ли на всем белом свете найдется существо, которому довелось изведать бесконечную глубину моих страданий. Надеюсь, что и вас, мои дражайшие сестрицы, минует сия злая чаша».