Чтение онлайн

Ему предназначалось место помощника (следовательно, он таки помощник) бухгалтера на судне. К анкетам были приложены фотографии предназначавшихся для бухгалтерии кают. А в сопроводительном письме сообщалось, что октябрь он проведет в Шотландии. Следует пройти программу некоего курса и в конце его сдать экзамен. Жить они будут в замке. Предусмотрены и развлечения. Форель. Народные танцы. Одну неделю весь экипаж проведет вместе.

Затем, во второй половине дня к нему пожаловали двое молодых людей, секретари, которых он видел в канцелярии огромного шотландца. Они приехали на машине. Пригласили его посетить судно, которое восстановит регулярную связь с Ленинградом. Которое представляло почти нераздельную собственность сэра Малькольма. Судно уже было приведено в лондонские доки. Стояло на якоре в Гринвиче, недалеко от того дома, где некогда жил Петр Первый и откуда каждый день как простой рабочий шел на судоверфи. Корабль был весь белый и походил на прекрасный фрегат. На палубе и под ней сновали рабочие и что-то доделывали. Репнин проходил мимо них, мимо лебедок и разных приспособлений, словно миллионер, для которого готовят роскошную яхту, очень современную. Чтобы не мешать рабочим, ему посоветовали осмотреть лишь помещение, предназначенное для кассира и бухгалтерии. Оно было небольшим, но устроено со вкусом. На стенах развешаны фотографии Ленинграда, их здесь было так много, что Репнину показалось, будто он шагает по той книге, которую перед отъездом оставил ему граф Андрей. Когда они уже покидали корабль, Репнин услышал, как на судне заработали огромные моторы. Корабль легонько вздрагивал.

На борту корабля металлическими буквами было начертано его имя: Baltic Exchange.

Молодые люди отвезли его домой. Они вели себя крайне учтиво. Но расстались с ним довольно холодно. Сообщили, что в конце октября должен состояться пробный рейс. Они, мол, слышали, что и Репнин получит приглашение.

На следующий день Репнина позвали к сэру Малькольму снова. Просили явиться в одиннадцать, без опоздания. Дело срочное.

Ровно в одиннадцать Репнин снова вошел в канцелярию сэра Малькольма и был тотчас же проведен в библиотеку, где увидел в окно церковь святого Павла, на этот раз залитую лучами солнца. Парк встретил его весело.

Он надеется, что судно Репнину понравилось. Но оно понравится ему еще больше, когда он увидит его на ходу, в пробном рейсе. Скорость и мощь моторов, как у военных кораблей. А Парк рад будет встретиться с Репниным в Шотландии. В Шотландии он проведет целый месяц.

Парк разговаривал еще более любезно, чем накануне. Очень, мол, сожалеет, что им не удастся нынче побеседовать подольше. Репнин, конечно, получил анкеты, которые надо заполнить собственноручно. Хотелось бы получить их от него уже завтра. Этот месяц в Шотландии, который члены экипажа проведут вместе, будет очень веселым.

Репнин заметно порывался что-то сказать.

Наконец, словно чувствуя какую-то свою вину и явно желая избежать ссоры, он заявил, что не хочет, не может принять это предложение — он чувствует себя неспособным исполнять обязанности помощника бухгалтера на судне.

Он твердо решил не поступать на корабль.

Он солдат, и не пригоден для чего бы то ни было другого.

Шотландец смотрел на него холодно и спокойно, но молчал. В конце концов улыбнулся. Встряхнул своей лохматой головой и отвернулся от Репнина.

Тихо проговорил. Ну что ж, ладно. Он тоже солдат и может его понять. И все же просит еще раз спокойно поразмыслить об этом предложении дома. Он хотел помочь ему, поддержать его в тяжкой эмигрантской жизни. Обещал это и своей жене, русской по происхождению.

Репнин залился краской.

Пусть еще раз подумает. Парк завтра снова уезжает в Париж. Должен сказать, что это последний случай, когда он вмешивается в чужие личные дела, которые его не касаются. В дальнейшем он намерен порвать связи и с Комитетом. И с генералом Петерсом. Это последнее, что он пытается сделать для Репнина. Пусть еще раз обо всем поразмыслит дома и, если передумает, сообщит ему.

ПАНЕГИРИК ВО ИМЯ РОССИЙСКОГО ВОИНСТВА

В Англии август — разгар лета. Лондон — пуст, все — на отдыхе. Жизнь оставшихся в городе течет спокойно — на улицах, в парках, в прохладе кинотеатров, в пивных за кружкой пива. Даже автобусы движутся не спеша, спокойно. Спешат лишь поезда метро.

Репнин окончательно решил в октябре покончить со всем и с собой тоже. Самоубийство. Какой смысл дальше жить? Он, как и обещал, хотел лишь увериться в том, что Надя окончательно устроилась у тетки, что она спасена и ей не грозит участь нищенки в Лондоне.

Как только он во всем этом убедится — он уйдет. Иного выхода нет.

Конечно, можно было бы и дальше искать работу, унижаться, поступить, например, ночным сторожем на какой-нибудь склад, уборщиком в зеленную лавчонку или таскать грузы на рынке — и, пожалуй, все. Протянуть год-другой. Но так и не обрести покоя. Ни в каморке на чердаке, ни в лачуге за городом, среди мусорщиков. Даже там. Даже так. Сорокин и Беляев найдут способ его разыскать везде и отнимут у него даже это. Не оставят его в покое. Конечно, все могло бы измениться в его жизни, согни он голову перед Комитетом. Стань он для англичан, как они это называют, полезным (useful).

А иначе какой же смысл жить и каждый день думать об одном и том же? Сейчас, оставшись один, он все чаще терзал себя вопросом: зачем жить? Случалось, целые дни проводил на скамейке в той части Гайд-парка, которую называют кенсингтонской. Сидел в аллее, напротив ипподрома. Сюда ежедневно стекались любители верховой езды. Главным образом девушки, скачущие в мужских седлах, которые преодолевали расставленные на стадионе препятствия, как настоящие жокеи. Бывали здесь и состязания.

Репнин сидел, не сводя глаз с окруженных садами особняков по ту сторону ипподрома. Это были иностранные посольства. Иногда он подходил к ним с другой стороны парка по аллее вековых деревьев, движение транспорта в которой было запрещено и которую с двух сторон охраняли полные собственного достоинства великаны — в огромных шапках и в одежде стражников викторианской эпохи. Вдоль аллеи располагались посольства, начиная от Советского и кончая Израильским. Пешеходам проход не возбранялся.

Репнин в любое время мог войти в Русское посольство. Мог, как русский эмигрант, заявить о своем желании вернуться в Россию. Служащие посольств во время обеденного перерыва обычно выходили в парк, на лужайку и, усевшись в плетеных креслах, наблюдали за ипподромом и всадниками, перелетающими преграды. Репнин теперь часто ловил себя на мысли: надо бы туда пойти!

Да, да, он, может, и пошел бы, если б не Надя, которую только что вырвал из Лондона и отправил к тетке. К тому же после подачи заявления в Советское посольство, ему пришлось бы очень долго ждать разрешения вернуться в Россию. А Беляев и Сорокин, то есть Комитет, в это время нашли бы случай выставить его перед русскими за английского шпиона, точно так же, как уже не раз доносили англичанам на других, выдавая их за русских шпионов. Эта комедия, эта трагикомедия была всем известна и за многие годы уже вошла в обычай, а тем не менее по-прежнему срабатывала.

Репнин был готов и на это, но Надя?

Сибирь?

Ведь случись с ним такое, жена примчалась бы туда, чтобы разделить его судьбу, подобно тем русским женщинам, которые следовали за мужьями в Сибирь в царское время. А ей могли просто не разрешить это сделать.

Нет, на такой шаг он не готов. И его размышления в парке, пока он сидел, глядя на наездников и наездниц, преодолевающих преграды, завершались тем, что он подымался со своей скамьи и медленно, понурясь, плелся к себе домой.

Там его ждала тишина, одиночество и вечерние передачи из Москвы.

Бредя по Гайд-парку, где ему была знакома уже каждая тропинка, каждый куст, каждая из плавающих в пруду птиц, Репнин все снова и снова слышал терзающий душу смех и шепот своего покойного товарища Барлова, который наложил на себя руки и от которого он никак не мог отделаться. Этот внутренний шепот, это навязчивое видение возникало всегда, когда русский эмигрант начинал думать о возвращении в Россию. Барлов шептал ему, что конец неизбежен, если человек решил вернуться туда, куда он вернуться не может, кроме как в воспоминаниях или после смерти. «Итак, князь, до свидания в Санкт-Петербурге, когда придет время и наши родственники понесут нас хоронить во второй раз. Что вам предлагает этот колосс-шотландец? Чтобы вы, князь, стали агентом? Англичанином? Пошли бы по следам графа Андрея, который арестован в России?»