Чтение онлайн

Муж ее разубеждает. Это очень воспитанная молодая особа. Во время войны, по утверждению Ордынского, дочери аристократов становились или агентами разведки или сестрами милосердия. Из патриотических чувств.

— Но как это ты не помнишь портрета госпожи Робинсон, известной актрисы? Мы его видели, когда приехали в Лондон и ходили по музеям. Это одна из самых знаменитых картин.

— Что поделаешь! — восклицает Надя. — Но о чем она с тобой разговаривала?

— О том, как мне лучше устроить здесь свою жизнь. Дочь лорда Шервуда советует мне стать теневым автором: «ghost writer». То есть литературным негром. Писать анонимно для другого лица, имеющего деньги. Лучше всего какой-нибудь детектив, шпионский или об убийстве русского царя. Я бы на этом отлично заработал. Охота в Сибири — спортивная книга. За спорт мало платят. Сейчас время детективов. В этом нет ничего постыдного. Знаменитые английские писатели очень часто публикуют подобные произведения под чужими именами. Просто иногда работают литературными неграми. Если мне это не подходит, можно попытаться выступить в периодике с короткими рассказами. Она обещает мне помочь. Ордынский рассказывал ей о нашем бедственном положении. Дочь лорда Шервуда выразила желание познакомиться с моей женой. Детективные романы расходятся миллионными тиражами. Конечно можно было бы немного заработать и на альбоме снимков Кавказа. Ордынский говорил ей о них. Она мне поможет. Help, help.

— Какая прелесть! Я с удовольствием с ней познакомлюсь! — воскликнула Надя. — Для меня это будет большая радость. И что же дальше? Et apres? — с иронией спросила она.

— Она отвезла меня и Ордынского в свой клуб. Это охотничий клуб. Позади отеля «Dorchester». Хотела познакомить нас со своей ближайшей приятельницей. Дочерью губернатора Малайи. Губернаторская дочь оказалась очень веселой. Мы пустились в военные воспоминания. Рассказывали разные страшные истории. Пили шампанское. А у меня в голове одна мысль — как расплатиться по этому жуткому счету, к концу вечера переросшему вершину Килиманджаро?

Но дамы и слышать не хотели, чтобы он платил. В клубе не платят. Это записывается в их счет. Они члены клуба. Потом Ордынский развез их по домам. На этом все и закончилось.

— Но почему же закончилось?

— Да потому что теперь мне следовало бы отвести их на ужин в отель «Риц», но поскольку мое положение, так же как и мои доходы, хорошо известны, могло бы случиться, что они и ужин предложили бы оплатить. Мне пришлось много разного пережить, но такого я допустить не могу. Мой предок Никита Репнин перевернулся бы в гробу и стал бы меня преследовать во сне. Я не хочу, чтобы меня жалели. И отныне буду садиться за стол только между двумя допотопными старухами, хоть они и оголяются до пупа, но знакомство с ними прекращается сразу же после ужина.

Жена на это громко смеется.

— Это что же, единственная причина для прекращения знакомства? — побуждаемая женским чутьем, продолжает допытываться она.

— Нет, не единственная, — мрачно признается он. — Есть еще одна. Мустафа.

— Мустафа! — вскидывает голову Надя. — Какой Мустафа?

Он напоминает жене ее недавний рассказ об одной знакомой, с которой они отдыхали когда-то на французской Ривьере, война, мировые катаклизмы прошли для этой дамы совершенно бесследно, и после всего пережитого она вспоминала лишь Мустафу — красавчика марокканца, зазывавшего в Монте-Карло иностранок к себе на чашку кофе. Знаменитый кофейщик Мустафа. Не могла забыть его и дочь лорда Шервуда. Разговор шел о войне, о разных ужасах, которые ее приятельнице, пришлось увидеть в Малайе, об оккупации Парижа, упомянули случайно Ривьеру, где она собиралась проводить лето. Он хорошо знает Монте-Карло, заметил Репнин. После всего происшедшего на земном шаре за время последней войны, после всех кошмаров и злодейства он только и мечтает сбежать из Лондона и позабыть испытания последних лет, выпавшие на его долю. Где-нибудь на Корсике, в Антибе, сидя в тени мимоз, под солнцем и голубыми небесами, он мог бы, глядя на лазурь, снова обрести какой-то смысл и утешение в жизни. Примириться с этим миром. Позабыть Россию, куда он не может вернуться, и всю отвратительную Европу, изъезженную им вдоль и поперек, выбросить ее из головы вместе с Наполеонами, войнами, грудами трупов, вместе с ее настоящим, в котором он больше не участвует и только наблюдает, как все вокруг него суетятся, стараясь урвать, отщипнуть, упиваясь восторгом и лопаясь от довольства, разделить которое ему больше не дано и понять которое он не в состоянии. Однажды он провел со своей женой лето в Монте-Карло. Им было хорошо, они были там счастливы.

Тогда она спросила его, не знает ли он Мустафу.

Он едва удержался, чтобы не ответить этой англичанке словами Камброна[18]. Мустафа для этой коровы значит больше, чем все Средиземное море.

— Уж не случилось ли, дарлинг, и вам завернуть к Мустафе на чашку кофе в то лето, когда мы отдыхали с вами в Монте-Карло?

Его жена поражена презрительным и злобным взглядом, которым смотрит на нее в это мгновение муж. Взгляд его полон ненависти. «Мустафа, — бормочет он себе под нос. — Мустафа».

— C’est trop fort, Niki![19] Боже меня упаси!

— Я бы совершенно спокойно, — заговорил Репнин каким-то незнакомым ей грубым голосом, — прочитал с того света ее объявление в газете о продаже оставшихся после него ботинок, но если бы она вместо того, чтобы помянуть Россию, Санкт-Петербург, своих погибших братьев, вместо того, чтобы вспомнить лазурное небо над Средиземноморьем, вдруг по прошествии лет вспомнила бы Мустафу, он бы задушил ее собственными руками, как сучку, вцепившуюся ему в ногу.

Хоть он и не всегда был с ней в последнее время изысканно вежливым, однако ее ужаснул этот его дикий выпад и тем более взгляд, которым он ее окинул. И она отвернула от него голову.

Что это такое? — потрясенная спрашивала она себя. — Ревность? Или какое-то бешенство мужчины, предчувствующего скорую старость? Любовь, но какая же это любовь? Или жена для него просто вещь, находящаяся в его доме, его собственность? Возможно ли, чтобы из этого почтительного, мягкого, прекрасно воспитанного человека вдруг вырвался дикий зверь, казак? Какой-то страшный Репнин? Разве возможно, чтобы между ними не было больше никакой связи в браке, кроме самого этого брака? Ни духовной, ни сердечной, ни связи с тем морем и небом, со всем, что было у них раньше, ах, как это было раньше, со всеми нежными словами, объятиями, слезами?

От страха она смеется помимо своей воли и спрашивает его каким-то тонким голоском, которым когда-то, еще маленькой, говорила со своими братьями:

— О Господи Боже мой, Ники, положим, я бы ненароком и заглянула тогда в лавку к этому марокканцу, продавцу сувениров из Монте-Карло. Вы что же, стали бы меня подозревать?

— Вы меня не поняли, Надя. Узнай я тогда, что вы заходили к Мустафе на кофе, я, может быть, просто отвернулся бы и ушел. А может, и простил бы. Никто не знает, чего можно ждать от русского человека. Вы были молоды. Неопытны. Все, что тогда могло с вами произойти, я бы считал естественным. Но я бы вас убил, если бы вы сейчас стали вспоминать Мустафу и спрашивать о нем!

Жена его рассмеялась еще громче.

— Но, может быть, они вспоминают не Мустафу, а его кофе?

— Ну уж увольте. Не поверю, будто они кофе вспоминают. Они не могут забыть Мустафу. Римские легионеры в пустыне умирали с именем Цезаря на устах. Первые христиане на смертном одре взывали к Христу. А эти не могут забыть Мустафу и его член. Нет, больше я не ходок на эти ужины. Не желаю, чтобы меня расспрашивали про Мустафу. Не желаю, чтобы эти дамы искали мне заработок в Лондоне.

Его жена хохочет. Но потом умолкает и смотрит на него озабоченно. С некоторого времени, как она замечает, лицо его вытянулось, посерело. Выглядит он не лучшим образом. Похудел. Она подходит к нему и гладит по лицу.

Она еще больше любит его такого вот уставшего, замученного, еще сильнее жаждет его ласки, но ничего ему об этом не говорит. О, как наслаждалась она его любовью в своей далекой молодости, но когда они оказались в беде и несчастье, его объятия стали для нее еще более сладостными, хотя она и не могла бы объяснить почему. Но когда он, подавленный, возвращается в их мрачный дом после очередного неудачного знакомства, Надя загорается страстью и долго не отпускает его от себя, пока он не забудется и не заснет, убаюканный ее лаской.

Нет, он должен и дальше посещать эти клубы, решительно протестует жена Репнина, как бы вовсе не принимая в расчет его раздражение, вызванное Мустафой. Она настаивает на этом, более того — сама с вызывающим упорством провоцирует его продолжать разговоры о злополучном Мустафе. Кстати, какой он, этот Мустафа? Она лишь смутно припоминает, действительно какой-то марокканец продавал в Монте-Карло сувениры. Но какой он из себя, совершенно не помнит. Кажется, у него были нафабренные и зализанные волосы. Ей твердят со всех сторон, не только Ордынский: самый верный путь получить место секретаря в каком-нибудь клубе — это клубные знакомства. Эта должность прекрасно оплачивается. Еще немного терпения. А через год — он увидит — она будет шить наряды женам махарадж.