Чтение онлайн

Мысленно, как бы оторвавшись духом от тела или сойдя с поезда, чтобы провести день в этом полюбившемся ему городке, он пустился на прогулку по улицам Эксетера. Весь он был румяный, вымытый ежедневными короткими дождиками, после которых сразу же проглядывало солнце.

Море было совсем близко.

Почему он оказался в этом городке, где жил семь лет назад и где сейчас проведет на станции в поезде меньше четверти часа? Никто не знает, что он здесь. Даже Ильичев.

В памяти всплыл и маленький отель неподалеку от станции, где он остановился. Хозяин по утрам собственноручно обрабатывал небольшой садик перед ним. Неразговорчивый он был человек. Они сердечно здоровались. После этого хозяин снова возвращался к прополке. В отеле хозяин не появлялся ни к обеду, ни к ужину. Здесь всем заправляла его жена. Дочери были у нее на подхвате, исполняя вместо служанок всю работу. Старшая наводила порядок в туалетах, другая сестра готовила. Мать напоминала ей, чтоб она не запаздывала с послеобеденным чаем. Хозяйка постоянно спрашивала его, почему он не привез с собой в Эксетер жену. Она сама обслуживала его за столом. И всякий раз по воскресеньям приглашала в церковь.

Репнин успел полюбить знаменитый эксетерский кафедральный собор. Вернее, не столько сам собор, сколько парк вокруг него, он наслаждался в нем тишиной, как когда-то во Франции, в Бретани, куда они приехали с Надей и были так счастливы. Он надеялся по рекомендательному письму получить место преподавателя верховой езды в спортивной школе при женском колледже. Обещано было ему также, что он сможет читать лекции по альпинизму и охотоведению на основе кавказского и сибирского опыта. Но ни Кавказ, ни Сибирь никому тут были не нужны, от него добивались выступлений о Сталине. А поскольку он отказался от этого, то очутился на улице и должен был вернуться в Лондон, где дожидалась его Надя.

Вспомнились ему занятия в классе на тех самых курсах, которые должны были якобы обеспечить ему трудоустройство. Была зима, и курсы вместе с ним посещало несколько иранских офицеров, получавших от Великобритании государственные стипендии. Был тут и негр из Нигерии, по утрам Репнин заставал его сидящим на батареях центрального отопления, выкрашенных белой краской.

Зима в тот год выдалась особенно мягкая, но черному человеку было холодно в Эксетере.

Глубокая печаль застыла в его темных глазах. Во время рождественских праздников Репнин волей-неволей должен был вместе с хозяйскими дочерьми и гостями отеля присутствовать на праздничном богослужении в знаменитом кафедральном соборе. Служили мессу. Архидьякон Эксетера, известный проповедник, имел жену необычайной красоты, хотя и не первой молодости. Ильичев из-за нее захаживал к нему в гости.

Репнин предпочитал сидеть в парке, в тишине. Проповеди архидьякона всегда его забавляли: кого он имел в виду, поминая Бога — Бога-отца или Бога-сына? «Our Lord», поминутно восклицал архидьякон. И громко выкрикивал своим прихожанам нужный номер параграфа или страницы молитвенника, чтобы они могли читать за ним. Как, однако, легко ориентироваться в религии, где все распределяется точно по своим местам, будто товар в бакалейной лавке.

А тем временем газеты, купленные им на рассвете того дня, когда скорый поезд остановился на станции Эксетер, те самые местные газеты, которые семь лет назад он ежевечерне проглядывал, готовили ему неожиданный сюрприз. Они сообщали о судебном процессе по делу одного русского, обвиняемого в краже. Это не был Ильичев. Это было другое, некогда гремевшее в России имя, и, хотя Репнину не привелось встречать носителя его в Англии в эмигрантской среде, он вперился в него, не веря своим глазам. Известный финансист, автор серьезных трудов, богач, он часто упоминался в Лондоне наряду с Шульгиным, Алексеевым, Голицыным.

Помнится, у него была любовная история с одной молодой англичанкой, и брак его вызвал в обществе целый скандал. Затем последовал развод. Бывший богач впал в бедность. Время от времени молва доносила вести о том, что он пьянствует, скатываясь все ниже на дно жизни. Он давно уже порвал все связи с царской эмиграцией в Лондоне. И вот его имя снова всплывает в газетах. Ему предъявлено обвинение в шантаже бывшей жены и в воровстве. Истцом на суде выступала разведенная с ним жена.

Поезд тронулся, и Репнин жадно впился в газетные строки.

Газета дрожала в его руках.

Перед судом предстал, писалось в сообщении, престарелый, опустившийся, неряшливо одетый субъект с красно-синим лицом хронического алкоголика. Он ворвался в дом своей бывшей супруги. Она обвиняла его в краже денег. На суде обвиняемый отмалчивался, хотя судья установил, что он знает английский. Так он и стоял, пошатываясь, перед судом, точно немой. Ноги его волочились при ходьбе. Ссылаясь на его немощь и невменяемость, защита утверждала, со слов обвиняемого, некогда человека весьма состоятельного, что дом этот принадлежит ему, а не жене, и что он ничего не украл. На вопросы судьи обвиняемый не отвечал.

Судья явно был готов по возможности смягчить приговор и дать ему условное наказание.

Он указал прокурору на то, что обвиняемый, ныне впавший в ничтожество, в прошлом был человеком видным и влиятельным, к тому же англофилом, это и привело его в Англию после смерти царя Николая II. Тут обвиняемый душераздирающе завопил, что ничего не крал. Судья бросился его утихомиривать, пытаясь вытянуть из него какие-то сведения и сократить необходимую процедуру. Однако он не мог по закону обойти обязательный вопрос о том, каково имя, род занятий и адрес обвиняемого. Ответчику надлежало дать перед судом внятные ответы на все эти вопросы.

Несчастный расплакался и, едва слышно произнеся свое имя, признался, что в настоящее время служит сторожем в общественной уборной.

И весь затрясся в рыданиях.

Прочитав эти последние слова, Репнин вскочил и вышел в коридор, где двое его спутников по-прежнему стояли, прислонясь к дверям купе, и курили свои трубки. Они решили, что, по всей видимости, Репнину надоело сидеть в купе, где он не мог вытянуть ноги, и поэтому дружелюбно указали ему на два свободные места в соседнем отделении. «You have a seat for two».

Репнин улыбнулся им, словно пробудившись ото сна и, поблагодарив, снова вернулся в свой темный угол под маленькую лампу.

В ушах его звучало это русское имя, как будто его выкрикивали за окном.

Бывшего юнкера задело не то, что кто-то из его соотечественников опозорил Россию — какая ерунда! — пусть это будет заботой Ильичева, живущего в Эксетере. Но что-то надломилось у него в груди, не давало дышать. Его поразила сама возможность такого поворота судьбы. Неужто лишь затем покинул Россию этот несчастный, чтобы дожить в Эксетере до того, что с ним произошло? Неужто все то, что было — война, революция, российская эмиграция, разметавшая людей по всей земле, неужто это все должно было совершиться лишь затем, чтобы русский дворянин превратился в Англии в грабителя? Женившись на своей англичанке?

И только для того остался жив?

В бешенстве ломая пальцы, Репнин попробовал вернуться к книге, которую Надя сунула ему в карман, поцеловав на прощание.

Что такое его жизнь, почему прошлое имеет над ним такую власть? Чего ждет он от своей судьбы? Каким образом избавит он Надю от нищеты? Что хорошего осталось в его жизни? Их любовь? Надя? Единственное женское лицо? На что может он еще надеяться, во что верить, чего ожидать — какого будущего?

Не странно ли, что из всех красот Средиземного моря, после целого лета, проведенного под этим синим небом, его и Надю спрашивают об одном лишь Мустафе? Знал ли он Мустафу? Только Мустафу они и помнят.

Отложив газеты, Репнин снова взялся за книгу, пытаясь забыться и отогнать терзавшие его мысли и воспоминания. Он стал рассматривать миниатюры, среди которых был портрет королевы. Одно лицо, показавшееся ему необыкновенно красивым, привлекло его внимание. Прекрасное лицо, надменное и утомленное. (Лицо человека, много повидавшего на своем веку и много пережившего.)

Fulke Greville, lord Brooke — гласила надпись под портретом.

Его убил лакей в 1628 году.

Заинтересовавшись этим человеком, Репнин стал читать его стихи, приведенные в жизнеописании лорда. Первые строки звучали так: «Oh wearisome Condition of Humanity. О, утомленное, несчастное человечество. Created sicke commanded to be sound. Ты сотворено болезненным, зачем же требовать здоровья от тебя!»