Чтение онлайн

— Мне никак не дает покоя череда происшедших только что событий, — сказал Маршал. — Точнее, я там, на лестнице, как-то сразу не догадался, что это была квартира Габриэлы, ну, из которой они стиральную машину вытаскивали.

Жира стучал по столу игральным кубиком. Он поднимал его над красной потрескавшейся поверхностью стола на высоту десяти сантиметров и разжимал пальцы. Получался громкий противный костяной звук.

— Прекрати, — велел Хеннинен.

— Вот я теперь и думаю, какого хрена эти придурки там делали, я их здесь никогда раньше не видел. И где, на хрен, Габриэла?

— Может, она умерла? — осторожно предположил Жира.

— Вот только покойников нам сейчас и не хватает.

Она была своеобразной соседкой, эта Габриэла. Знакомство оказалось невольным, потому что однажды ее кошка всю ночь орала и скреблась под дверью, и такая, надо сказать, нечеловеческая боль сквозила в этом крике, что пришлось встать и посреди ночи обзвонить всех соседей. После целой череды захлопнувшихся перед самым носом дверей и страстных, не всегда приятных пожеланий спокойной ночи хозяйка наконец нашлась. С тех пор Габриэла частенько заходила в любое время дня и ночи, чтобы выразить свою самую искреннюю благодарность, и всегда приносила с собой маленькие зелененькие бутылочки со всевозможными травяными бальзамами. Она смело входила в комнату и усаживалась прямо за стол — выпить и поболтать. Пару раз она просила денег в долг.

Она была чем-то вроде легенды в этих краях. Ее частенько можно было встретить около ларька — этакий маленький всклокоченный гном, зимой и летом в одном и том же полинялом кафтанчике. Крепости в ней было лет шестьдесят, и она трепетно охраняла ее своей корявой клюкой. Ее звали Габриэла Субстраль, но вряд ли кто-то смог бы доказать подлинность этого имени, таблички на ее двери не было. Она развела в платяном шкафу целую плантацию с автономной системой орошения и лампами дневного света. Взращенные таким образом овощи она продавала по сходной цене тем, кто заходил перекинуться с ней парой-тройкой слов, правда, о себе она говорить не любила. И все же со временем стало известно, что когда-то у нее вышел сборник стихов. Потом она даже давала его почитать, спешно сунув однажды в дверях — маленькие, робкие четверостишия, словно остроугольные дужки обрезанных ногтей, которые можно с легкостью сдуть с пожелтевших страниц.

— Будем надеяться, что трупов там все же нет, — сказал Хеннинен и постучал по дереву.

— Мне просто интересно, что же это за типы там были. Здесь, понимаешь, такая хитрая система, что если она попала в какую-нибудь переделку с этими ее овощами, то тогда и мне тоже придется отдуваться, потому что у меня есть ключи от ее квартиры, я ведь иногда ходил к ней поливать цветочки и чесать кошечек за ушком.

— Твою мать, — ругнулся Хеннинен. Он вдруг так посерьезнел, что даже не решался сказать что-то посильнее. — Хотя не думаю, что тебя могут привлечь только за то, что ты носишь в кармане запасной ключ от соседской двери.

— Нет, наверное. Просто все это меня как-то напрягает.

И вновь, наморщив лоб, помолчали. С улицы донесся пронзительный вой автомобильной сирены, он ворвался в комнату через окно и рикошетом заметался от стены к стене, истошный, похожий на острую зубную боль. Маршал достал из кармана игральные кости. Жира построил их в аккуратную линию единичками кверху. Хеннинен возлежал на матрасе и, затягиваясь, возводил башенку из пепла на конце сигареты. Маршал размышлял о том, что надо что-то делать со всеми этими проблемами, но тут же вслед за этим подумал, что, пожалуй, для одного дня проблем уже хватит — короткие мысли стремительно сменяли друг друга, стараясь избежать столкновения, но все равно непременно сталкиваясь на ходу.

С улицы послышались треск и ругань. Похоже, что кто-то вступил в неравную борьбу с воротами. Пепельная башенка Хеннинена обрушилась на матрас, и теперь он выметал последствия этого разрушения.

— Я, наверное, все же пойду, полюбопытствую, чем они там занимаются, — вставая со стула, произнес Маршал. Жира высказал опасение наткнуться на труп. Хеннинен сказал: «Молчи, дурак!» и тут же сам демонстративно замолчал.

Дверь послушно открылась и так же послушно закрылась. Лестница возникла впереди как-то слишком уж неожиданно, видно, не успел еще отойти от недавнего нагромождения беспорядочных мыслей, а теперь уже стоишь на лестничной площадке, словно только что, сам того не заметив, принял важное и бесповоротное решение. На сером гранитном полу лежали отколовшиеся от стиральной машины кусочки эмали, похожие на лоскутки шкуры белухи. Повсюду валялись старушкины листовки и газетенки. «Мы все еще можем спастись», — было написано на одной из них.

Дверь в квартиру Габриэлы была открыта. Маршал вошел в узкий коридор с толстыми, как из мешковины, обоями, на которых со временем осел толстый слой всевозможной грязи. Воняло пережаренной рыбой. Где-то вдали слышалось неясное бормотание и четко различимые протяжные голоса. Маршал шел по длинному коридору, который вдруг как-то разом оборвался, словно бы на полуслове. Людей в комнате оказалось даже больше, чем можно было предположить. Какая-то бабка орудовала на книжной полке в спальне; женщина, которая держала старушку на лестничной площадке, теперь вместе с какой-то двадцатилетней девахой выкорчевывала из шкафа посудомоечную машину. Тростниковые жалюзи на окнах впускали свет в комнату ограниченно и полосками. Все были сосредоточенно заняты своим делом, в воздухе висели огромные пылевые пирамиды, похожие на грибы.

— Это, как его, — сказал Маршал.

Все повернулись посмотреть и словно застыли вдруг в этих неудобных позах, как будто всех застали врасплох. Повисла неловкая тишина, все продолжали смотреть, вынуждая тем самым что-то сказать. Самым безопасным в данной ситуации показалось обратиться к уже немного знакомой женщине. Мужика ее, похоже, не было.

— В общем, это, здрасьте еще раз.

— Здравствуйте, — ответила бабка из спальни. Она подошла очень неожиданно, и пришлось сразу же решать, продолжать беседу с первой женщиной или обнажать душу перед абсолютно незнакомым человеком, и, как только эта мысль проникла в сознание, она тут же овладела всем существом, лишив возможности двигаться и говорить. Три женщины смотрели с вызовом, словно ждали ответа: две помоложе из кухни и одна старая из спальни. Между ними и Маршалом образовалась некая густая пелена, которая словно бы отделила его от всего земного и вообще как будто отключила от времени: прошиб пот, в глазах зарябило, ни о каких решительных действиях не могло быть и речи, оставалось просто стоять и ждать, что произойдет дальше, и смотреть на этих серьезных, запыленных людей.

— Вы что-то хотели? — спросила наконец девушка.

— Мы это, вроде как уже встречались вон с той, то есть с ней, — сказал Маршал и указал на знакомую женщину. — Ну, там, на площадке, когда случилось это, ну, со стиральной машиной.

— Да, встречались, — подтвердила женщина.

— Ну и это, я вот тут, в общем, подумал, зайти посмотреть, ну, типа, все ли тут в порядке. Я оттуда, снизу, я там, этого, живу. Ну, там, внизу.

Маршал протянул руку бабке, она стояла ближе всех. Она еще раз поздоровалась, может, это все, что она умела говорить.

— Ну вот, в общем, — сказал Маршал и почесал в затылке.

— Очень любезно с вашей стороны зайти справиться, — сказала знакомая женщина, хотя какая, к черту, знакомая, пора бы уже подобрать ей имя. Она вдруг разразилась беззвучным плачем, словно бы кто-то, какая-то высшая сила, ненароком отключила звук рыданий. Женщина уставилась куда-то в пустоту, и слезы заструились по щекам, как маленькие ручейки. Девушка подошла к ней, нежно обняла, и они стали тихо раскачиваться.

— Ее мать умерла, — прошептала бабка, беззвучно подкравшись к самому уху.

Понять все это было сложно, почти невозможно. Маршал посмотрел на свои руки, они застыли в полуподнятом положении, словно бы на полпути к тому, чтобы что-то сделать, спасти, исправить. Так и застыли и руки, и эти люди вокруг, оставалось только смотреть на них и ждать чего-то, чего угодно. А в голове проносились осколки каких-то мыслей, и, прежде всего, конечно, кто они такие все эти люди здесь, в квартире Габриэлы. И так как это молчаливое стояние все продолжалось, постепенно возникло острое желание, прямо-таки насущная потребность, нарушить эту сцену каким-нибудь глубокомысленным высказыванием, да все равно каким, лишь бы только выйти из этого ступора, например, поразмыслить о том, кто из них кем кому приходится: молодая девушка, похоже, дочь этой плачущей, в этом можно быть почти уверенным, а плачущая, в свою очередь, как нетрудно догадаться, дочь той, самой старой. От мысли, что все они матери и дочери, стало как-то гораздо легче — в такой тяжелой ситуации не хотелось просчитывать другие, более сложные отношения родства. Но потом, когда мысль опять вернулась к тому месту, с которого ушла, она пробудила целую череду сомнений, вызвавших непреодолимые сложности для дальнейших рассуждений, что-то было не так, что-то не давало покоя. По всей видимости, то, что эти женщины никак не могли быть матерями друг друга, или уж если все-таки были, то, по крайней мере, кто-то один должен был, как они сами говорили, уже умереть.