Шрифт:
Часть первая
...С самого утра в тот день в Берлине шел дождь со снегом, по мокрым коридорам улиц порывами несся пронизывающий северный ветер.
Фрау Марта Клучинская волновалась: третий час, а Эрнста нет. Обед на столе, сын Гюнтер уже несколько раз выбегал на улицу - встречать. А ведь их постоялец точен, и задержать его могут только чрезвычайные обстоятельства.
«Напрасно Ганс уехал на дачу, - думала фрау Марта.
– Будь он дома, сходил бы на тайную квартиру, где собираются товарищи из подпольного комитета. Может быть, они что-то знают?»
Супруги Клучинские, Ганс и Марта, были членами Коммунистической партии Германии, на их даче в Ботове была оборудована подпольная типография.
«Конечно, - думала Марта, бесцельно переставляя тарелки на столе, - у Ганса срочная работа: печатает прокламации к выборам в рейхстаг. Но как он сейчас нужен здесь! Хотя бы посоветовал...»
В это время в передней условно пропел звонок: длинно, коротко, опять длинно.
«Наконец-то!» - Фрау Клучинская поспешила к двери.
– Добрый день, Марта! Простите за опоздание.
– Эрнст Тельман был в кожаной куртке, в своей неизменной фуражке (потом ее назовут «тельмановкой»...), его крупная фигура заполнила маленькую прихожую. Как всегда, от Эрнста катилась волна энергии и силы.
– А я не один!
– Голубые глаза Тельмана светились лукавством.
За спиной Эрнста топтался худощавый молодой человек, чем-то явно встревоженный и, показалось фрау Клучинской, даже недовольный.
– Вот снял на углу своего охранника, - весело говорил Тельман.
– Совсем замерз парень, на улице дикий холодина. Да ты не хмурься, Вернер! Поешь с нами, отогрейся, за час ничего не случится.
Скоро все сидели за обеденным столом: хозяйка дома Марта Клучинская, ее пятнадцатилетний сын Понтер, Эрнст Тельман и Вернер Хирш, нетерпеливо поглядывающий то на дверь, то на стенные часы, висевшие между окнами, за которыми сыпал дождь.
– Ваш рыбный суп, Марта, объедение, - сказал Тельман и повернулся к молодому человеку.
– Ты со мной согласен, Вернер?
– Я пойду, пора, - откликнулся Вернер Хирш.
– Уже несу второе.
– Фрау Клучинская заторопилась на кухню.
– Какие дела в школе?
– спросил Тельман у Гюнтера.
Мальчик просиял, на щеках выступил румянец.
– Столько событий, дядя Эрнст!
– затараторил он.
– На уроки религии по-прежнему не хожу, единственный в классе! И еще новость: вчера была порядочная драка с ребятами из гитлерюгенда! Мы им дали!
– Я смотрю, и у тебя синяк под глазом, - рассмеялся Эрнст Тельман.
– Ерунда! Пройдет!
– спешил все рассказать Понтер.
– А книгу, что вы мне дали, я прочитал.
– Понравилась?
– перебил Тельман.
– Ой, что и говорить!
– Гюнтер буквально захлебывался словами.
– Павел Корчагин - необыкновенный человек!
Появилась Марта с большой сковородкой.
– На второе - картофель, - сказала она.
– Мясо опять подорожало.
– Жареный картофель - мое любимое блюдо, - заявил Эрнст.
– И вообще, картошка - главная еда пролетариата.
– Он помедлил.
– На сегодяшний день. Ничего! Наступят лучшие времена.
– Когда?
– вздохнула фрау Клучинская. Эрнст Тельман нахмурился. Потом ударил ладонью по столу.
– Наступят! Но за эти, наши, времена, предстоит побороться.
– - Эрнст склонился над своей тарелкой, ел в молчании. Потом внимательно посмотрел на фрау Клучинскую.
– А пока... Похоже, Марта, обедаю у вас предпоследний раз. Послезавтра меня уже не будет в Берлине.
– Вы уезжаете?
– ахнул Гюнтер.
– Уезжаю, сынок.
– Куда?
– Мальчик замер на своем стуле.
– А это, Гюнтер, военная тайна, - улыбнулся Эрнст Тельман.
В разговоре за столом наступила пауза.
– Еще будет молочный кисель, - сказала фрау Марта.
Часы между окнами показывали 15 часов 30 минут. В это время на улице резко затормозила машина, коротко прозвучали команды, загремели тяжелые шаги. Топот ног под дверью, пронзительный звонок.
– Открывайте немедленно! Полиция!
– потребовал грубый, властный голос.
– Сопротивление бессмысленно! Дом окружен!
Вернер Хирш вскочил, ринулся в переднюю, вынув из кармана пиджака револьвер.
Эрнст Тельман перехватил его, поймав за плечо.
– Дай сюда, малыш.
– Он взял револьвер, оглянулся по сторонам и сунул оружие далеко под диван.
– Откройте, Марта, - спокойно сказал Тельман.
В комнату ворвалось шестеро полицейских вахмистров с револьверами в руках.
– Всем оставаться на месте!
– крикнул один из них.
– Не двигаться!
Последним в комнату вошел молодой капитан, подтянутый, спокойный, обвел всех внимательным взглядом, остановив его на Тельмане.
– Господин Тельман, не так ли? Эрнст молчал.
– Ганс, - повернулся капитан к одному из вахмистров.
– Согласно инструкции...
К Тельману подошел дюжий полицейский с лицом хладнокровного убийцы.
– Руки вперед!
На запястьях рук Эрнста Тельмана щелкнули наручники.
– Этого тоже, - кивнул капитан на Вернера Хирша.
– Выводите!
В дверях он оглянулся на Марту, которая, бледная, окаменев, сидела на стуле.
– Фрау Клучинская, - сказал капитан, - вы находитесь под домашним арестом. Из квартиры не выходить. До особого распоряжения.
– Он еле заметно усмехнулся.
– Для сведения. Ваш муж Ганс Клучинский арестован на вашей так называемой даче...
– Капитан помедлил, - которая давно превратилась в зловонный рассадник коммунистической пропаганды.
– И он вышел из комнаты.
Двое вахмистров повели Тельмана, взяв его под руки.
На пороге Эрнст обернулся, прямо посмотрел на убитую горем женщину.
– Выше голову, Марта! Последнее слово скажем мы!
...В закрытой машине Эрнста Тельмана доставили в 121-й полицейский участок Берлина. Здесь его втолкнули в пустую комнату с зарешеченным окном, и в ней он оставался не более пятнадцати минут.
Щелкнул замок, открылась дверь.
– Выходи, красная собака!
Теперь его везли в открытом грузовике, в окружении десятка молчаливых полицейских. Наручники сняли. Эрнст Тельман поймал несколько любопытных, и, показалось ему, невраждебных взглядов.
«Куда меня везут?
– Через головы и спины полицейских Тельман пытался разглядеть улицы. И постепенно понял: - Едем в направлении Александерплаца».
Да, его привезли в президиум берлинской полиции, резиденция которого находилась на Александерплац, под усиленным конвоем провели в просторный кабинет.
За огромным письменным столом сидел пожилой полицейский полковник с серым, уставшим лицом и набрякшими веками («От бессонницы?
– подумал Тельман.
– От ночных допросов?»). У окна за маленьким столиком пристроилась стенографистка, белокурая, крупная, исполненная чувства ответственности; она старалась сохранить бесстрастность на холеном лице, но это ей плохо удавалось.