Чтение онлайн

Мимо проплыла желто-зеленая полоса Нойверка с крестьянскими постройками и узкой башней красного кирпича, бывшей когда-то маяком. Эрнст знал, что во времена отлива крестьяне с острова ездят в город на телегах, хотя сейчас поверить этому было трудно.

Мысленно Эрнст простился с родным городом, из которого он ни разу дальше соседнего Гольштейна никуда не выезжал, перешел на другой борт парохода и остановился пораженный. Впереди - необозримая серая даль. Только присмотревшись, можно было заметить вдали темно-зеленую черту, отделявшую угрюмую воду от такого же угрюмого неба. Что ждет его в этой сырой и серой мгле?..

После того как Эрнст опустился в трюм и встал на вахту, дни для него стали похожими один на другой, как фонари на набережной Эльбы. Работа забирала все силы. От тяжелой лопаты немели руки, ныла спина, а ведь он был сильным парнем.

В разверстой пасти топки постоянно гудело гривастое рыжее пламя. Оно казалось многоязыким ненасытным чудовищем. Оно не только пожирало груды угля, но и требовало питья. А питьем для него был пот кочегара. Эрнст никогда не думал, что можно буквально купаться в ручьях собственного пота. И сколько бы ты ни глотал воды, чудище высасывало ее через поры и слизывало с тела своими огненными языками. А внутри у тебя оставалась только горячая зола, и, чтобы притушить ее нестерпимый жар, ты снова вливал в себя воду.

От кучи угля до топки - и обратно. И опять, и опять. Однообразные движения маятника. От них начинает раскалываться голова, а перед глазами плывут Цветные кольца. И ноги к концу вахты становятся резиновыми, и трудно поднять даже пустую лопату, словно тебя разбил паралич...

За все время плавания Эрнст не видел ни заморских городов, ни портов, в которые заходила «Америка». Он либо стоял на вахте, либо спал каменным сном.

Лишь иногда ему удавалось выбраться на рабочую палубу, где не было нарядных и важных пассажиров. В один из таких поздних вечеров (это было уже в Атлантическом океане) он увидел, как за бортом играет стая дельфинов. В лунном дыму, висевшем над водой, их обтекаемые стремительные тела вспыхивали то голубыми, то зелеными, то янтарными искрами. И так же искрился и сверкал за кормой широкий след от винта, словно кто-то огромный и невидимый раскатывал рулон переливчатого многоцветного шелка...

Он помнит, именно в тот миг его пронзила мысль: как прекрасен и огромен мир, данный человеку для жизни!

Заскрипел ключ в скважине. Дверь открылась.

В камеру вошел начальник берлинской полицейской тюрьмы. За его спиной Эрнст Тельман увидел двух стражников с автоматами.

– Собирайте ваши вещи, - сказал начальник тюрьмы.
– Вы переводитесь...

– Куда?
– вырвалось у Тельмана.

– В Моабит, - последовал ответ.

Было утро 23 мая 1933 года.

В сочельник отец рассказал мне еще и о таком происшествии:

«Когда я был ребенком,предрождественскиедни были для меня особенно тяжелыми. У меня тогда было много работы – ведь твой дедушка наряду с извозным промыслом и продажей фруктов и овощей занимался перед рождеством еще и продажей елок. Елки мы сами срубали в лесу. И вот одно событие никогда не изгладится из моей памяти. Мне тогда было одиннадцать лет. Однажды твой дедушка разбудил меня рано поутру и сказал: «Эрнст, сегодня мы едем в лес!» Стоял сильный мороз, но я сразу забыл про холод, потому что в Баргтехейдском лесу было необыкновенно красиво. Ветви елей свисали под тяжестью снега. Деревья сверкали миллионами кристаллов. Я онемел от восторга. Неужели волшебные деревья, покрытые снегом и ледяными сосульками, – это наши скромные зеленые елки? Ни в одной сказке нельзя нарисовать их такими прекрасными, какими я видел их. Поэтому я не любил дома елки, разряженные шарами и мишурой. Людям никогда так красиво не украсить елок, как их украшает в рождественскую пору сама природа! Но твой дедушка не дал мне долго любоваться и удивляться. Он бодро шагал, а я едва поспевал за ним на своих маленьких ногах; дедушке не терпелось приняться за работу. Он хотел нарубить побольше елок, чтобы добыть нам хлеба. Я должен был ему помогать. В лесу было еще много дровосеков. Лесник распределил среди них работу. Я стаскивал в кучу срубленные елки. Во время работы снег сыпался мне за воротник. Я взмок, и пот лил с меня градом; я стал дрожать от холода и очень обрадовался, когда дровосеки разожгли большой костер. Они велели мне набрать хвороста. Это было мне по душе. Я с удовольствием сидел у костра и смотрел на пляшущее пламя.

Вечером за нами должна была прийти повозка. Мы долго ждали, но ее все не было. Настала ночь. Тогда дедушка и часть дровосеков решили заночевать в лесном трактире, который находился неподалеку. Около 12 часов ночи мы подошли к трактиру. Мой отец уже взялся за ручку двери, но вдруг повернулся ко мне и спросил: «Эрнст, где топор?» Я посмотрел в его рюкзак – он был пуст. Отец сказал: «В последний раз я видел его у тебя в руках, когда мы сидели у костра. О чем ты только думаешь? Ступай назад в лес, принеси топор!»

Я испугался. Идти в лес одному, в такой час?! Но через секунду я уже бежал. Мне вспомнилось, как красиво было в лесу, и я. крикнул отцу: «Мигом вернусь!» Он закричал: «Останься, не беги!» Но его слова донеслись до меня уже издали. Я бежал, стараясь не сбиться с нашего следа на снегу. Ярко светила луна. Путь показался мне совсем недалеким. Вскоре я увидел костер. Его сгребли в кучу, чтобы не вспыхнул лесной пожар, но он все еще тлел, и из него вылетали искры. Теперь я пошел медленнее. Выло очень тихо, а мне казалось, что вся природа говорит со мною. Людям не часто случается видеть такую красоту. Я нашел топор, несколько минут постоял у костра, погрелся и чувствовал себя очень счастливым. Я радовался тому, что нашел топор, я наслаждался красотой леса. Когда я пустился в обратный путь, месяц скрылся за тучей. Деревья казались сказочными великанами, в лесу стало мрачно. Мне пришли на память рассказы, моих школьных товарищей о разбойниках, лесных духах и страшных привидениях. Во все это я, правда, никогда не верил, но товарищи говорили, что нужно петь, свистеть или громко кричать, тогда страх пройдет. Я уж хотел было засвистеть, но устыдился и сказал сам себе: «Лесные звери ничего тебе не сделают, а духов не существует!» Я положил топор на плечо и пошел, время от времени разыскивая следы на снегу. У меня было легко и радостно на душе.

Когда я вернулся в трактир, все уже спали. Я постучал топором в дверь. Открыл отец, у него был довольный вид, а когда он увидел топор, то совсем обрадовался. Он спросил меня: «Эрнст, а ты нисколько не боялся?» Я ответил ему: «Кого же мне бояться? Нет, я не боялся».

...Девятого января 1934 года, во второй половине дня, дверь камеры в блоке «С-1» Моабитской тюрьмы, в которой содержался Эрнст Тельман, открылась.

В коридоре за спиной пожилого стражника со связкой ключей в руках Эрнст увидел двух эсэсовцев в черной форме.

Один из них, высокий, стройный, белокурый, с бледным, анемичным лицом, сказал тихо, без всякого выражения:

– Выходи, красная собака.

...Они шли по слабо освещенному коридору тюрьмы.

«Куда?
– лихорадочно билась мысль.
– Неужели к ним?»

Распахнулись тяжелые двери - Эрнст Тельман зажмурился: шел снег, густо и невесомо, все было покрыто ослепительно белым.

У ворот стояла черная легковая машина, и ее крыша тоже была белой от снега. Рядом негромко разговаривали двое мужчин в штатском, курили.

Один из них, коренастый, с красным, сытым лицом, увидев Тельмана, приветствовал, подняв руку со сжатым кулаком: «Рот фронт!», и мясистые губы раздвинула издевательская улыбка. Он услужливо распахнул дверцу заднего сиденья:

– Прошу.

Садясь в машину, Тельман получил сильный удар в в бок, в печень.

– Поторапливайся!

«К ним», - понял он.

Машина быстро мчалась по берлинском улицам, и скоро Эрнст увидел впереди мрачное серое здание. Оно уже стало известным в германской столице: управление гестапо на Принц-Альбрехтштрассе.

Все остальное произошло очень быстро. Не успела машина остановиться, как его буквально выхватили двое гестаповцев, сидевших по бокам, крепко взяли под руки, бегом провели через парадные двери, которые с готовностью, как бы сами собой, распахнулись...

Длинный гулкий коридор. Лифт. В кабине один из эсэсовцев нажал кнопку с цифрой 4.