Чтение онлайн

Кто-то достал из кармана сложенную вчетверо газету. Эрнст знал: в этом номере напечатаны небольшие статьи Карла Либкнехта и Розы Люксембург о современном политическом положении в стране.

«Значит, их последнее слово, - подумал он.
– Последнее обращение к нам...» Тельман развернул газету.

– Слушайте нашу Розу!
– Голос его звучал глухо, но твердо. Он читал: - «Ура! Порядок царит в Берлине! Тупые палачи! Ваш порядок построен на песке. Революция воспрянет уже завтра и, к вашему ужасу, воскликнет трубным голосом: «Я была, я есть, я буду!» - В зале царила напряженная тишина, - А вот что завещает нам Карл Либкнехт: «Мы не бежали, мы не разбиты, и даже если вы закуете нас в кандалы - мы останемся на месте.
– Голос Тельмана окреп.
– Победа останется за нами. Ибо «Спартак» -это огонь и дух, душа и сердце, воля и действие пролетарской революции! «Спартак» - это счастье и боевая решимость классово сознательного пролетариата... «Спартак» - это социализм и мировая революция. Будем мы тогда живы или нет, но наша программа будет жить. Она воцарится в мире освобожденного человечества. Несмотря ни на что!»

Эрнст Тельман опустил газету.

– Несмотря ни на что!
– крикнул он.
– Так будет!

– Так будет!
– сорвался молодой голос.

– Так будет!..
– эхом повторили десятки голосов.

– Смерть убийцам!

– Смерть!

И этот клич уже выплеснулся на улицы Гамбурга.

...«А что я оставляю рабочей Германии?
– подумал Тельман, открывая глаза. Гиринг стоял перед ним, покачиваясь с пяток на носки.
– Какие мои последние слова напечатает подпольная «Роте фане»?»

– Что же, Тельман, приступим. Задаю первый вопрос...

И в это время в комнату без стука ворвался молодой белобрысый гестаповец, что-то шепнул на ухо Гирингу. Засуетились остальные.

– В камеру! Быстро!

Эрнст Тельман не успел опомниться: грубо и сильно его сорвали с табурета; двое гестаповцев, вцепившись в руки, побежали с ним по коридору к лифту.

Не прошло и минуты - он был опять в своей камере.

«Что случилось?..»

За дверью в коридоре слышались приглушенные голоса, беготня. Потом все стихло.

Вдруг зазвучали грузные шаги, все громче, все ближе.

Несколько человек остановилось у двери.

– Открывайте!

В дверном проеме стоял...
– уж не галлюцинация ли?
– Герман Геринг, министр, президент фашистского рейха, собственной персоной [14] . Грузен, розов, самоуверен. За его широкой спиной маячил долговязый Дильс - начальник управления гестапо.

Однако, увидев узника со следами жестоких побоев на лице, Геринг на мгновение растерялся...

– Тельман, это вы?
– воскликнул он.

– Это я.
– Эрнст поднялся с топчана, поморщившись от боли во всем теле.
– И я заявляю вам решительный протест.
– Тельман сорвал с себя рубашку - все тело было в кровоподтеках, в сине-желтых припухлостях.
– Так ведут допрос ваши костоломы!
– Голос Тельмана дрожал от негодования.
– Знайте! Скрыть вам это беззаконие от общественного мнения не удастся!

Геринг ничего не ответил, отступил назад, дверь закрылась.

И Эрнст услышал, как там, в коридоре, фашистский лидер крикнул в ярости:

– Кто из следователей ведет дело Тельмана?

– Председатель земельного суда Брауне, - ответил Дильс.

– Этот кретин?
– загремел Геринг.- Он не может вести дело Тельмана! Ни при каких обстоятельствах! Все вы безмозглые кретины!

Опять топот ног по коридору, удаляющиеся голоса. у все смолкло.

Но ненадолго.

Не прошло и получаса, как дверь снова открылась. Два незнакомых гестаповца вывели Тельмана из камеры. ...
– Куда?
– спросил он.

– Не разговаривать!
– рявкнул в ответ один из его конвоиров. ,

...Лифт поднялся на третий этаж.

Эрнста Тельмана ввели в большой кабинет с четырьмя окнами. Над письменным столом висел портрет Гитлера. С дивана поднялся Дильс, и Тельман обратил внимание на бледность его лица; левый глаз подергивал тик.

– Вы сами во всем виноваты!
– закричал начальник управления гестапо.
– Ваш идиотский отказ давать показания вынуждает нас...

Дильс не договорил - в кабинет вошел Геринг. Шумно дыша и вытирая платком вспотевшее лицо, прошелся по кабинету. С размаху плюхнулся в кресло, сказал:

– Садитесь, Тельман, дружище!

Эрнст тоже сел в кресло. И теперь низкий столик с пепельницей из розового мрамора разделял их.

Герман Геринг пристально, не отрываясь, смотрел на Тельмана. Что-то тяжелое, свинцовое было в его взгляде.

– Я все выяснил, - нарушил молчание Геринг.
– Я только что разговаривал с людьми, которые допрашивали, вас.
– Была сделана внушительная пауза.
– Они в один голос утверждают: вы категорически отказались давать показания чиновникам, одетым в военную форму. Вы сами спровоцировали их...

– Это ложь!
– спокойно перебил Тельман.

– Что именно ложь?
– спросил Геринг, явно подавив гнев.

Эрнст Тельман поднялся с кресла и, глядя в ненавистное толстое лицо, сказал спокойно и твердо:

– Господин министр-президент, я делаю вам официальное заявление. Во-первых. Сказанное вам теми, кто присутствовал при моем допросе, продолжавшемся четыре с половиной часа и сопровождавшемся истязаниями, будто я категорически отказался давать показания чиновникам в военной форме, не соответствует действительности. Только один из них, а именно Гиринг, почти ваш однофамилец, - не удержался Эрнст, - был в военной форме. Это и есть ложь. Во-вторых. Я требую, чтобы из этого ада меня немедленно перевели обратно в Моабит. И не сомневайтесь, господа, все, что здесь со мной происходит, очень скоро станет известно в Германии. И не только в Германии,

Геринг и Дильс переглянулись.

Молчание затянулось.

– Хорошо, - сказал наконец Геринг, глядя в стол.
– Я согласен принять это ваше заявление.

Дильс нажал кнопку, утопленную в боковой поверхности письменного стола.

Вошли два гестаповца.

– В камеру.

...И прошли еще три томительных дня. Ни допросов, ни прогулок, ни свиданий с близкими.

Эрнст Тельман стал готовиться к самому худшему.

Двадцать третьего января 1934 года дверь камеры открылась. В проеме ее стояли четыре гестаповца, которые присутствовали на первом допросе.

– Выходи! С вещами!

...И опять недавно выпавший снег ослепил его на просторной Принц-Альбрехтштрассе. У подъезда стояла черная легковая машина,

Эрнста Тельмана втолкнули на заднее сиденье двое гестаповцев, сдавили с обеих сторон крепкими, упитанными телами.

Поехали. Следя за маршрутом, он с облегчением понял: в Моабит.

– Слушай, красная собака, - заговорил гестаповец, сидящий справа от него, когда впереди уже замаячила тюрьма, - предупреждаем... Если во время процесса в имперском суде ты откроешь рот, чтобы вякнуть о том, что с тобой происходило у нас, знай: мы вытащим тебя прямо из суда и загоним в такое место, где ты замолчишь навсегда. Притом не сразу. Понял?