Чтение онлайн

В конце зимы с севера влажно дохнуло море и съело последний снег, еще державшийся на крышах. Крыши заслезились, обвешались сосульками. Падая на тротуары, сосульки звенели, как стеклянные колокольцы.

Над гаванью с визгом носились стаи чаек, бранились и дрались из-за каждой рыбешки. Но их почти не было слышно в гуле громадной толпы, собравшейся на припортовой площади.

Митинг открыл Хорст. Он поднялся на самодельную трибуну из пустых ящиков, держа в руке жестяной рупор. Широкоплечий, подтянутый, в синем бушлате, из-под которого выглядывала тельняшка, Хорст казался Эрнсту самым красивым человеком на свете. Только таким и должен быть руководитель борьбы рабочих. К мальчишеской влюбленности Эрнста подмешивалась гордость (Еще бы! Ведь Хорст не всякого дарит своей дружбой) и капелька зависти. Что скрывать, Эрнст отдал бы полжизни, чтобы походить на своего старшего товарища.

Хорст поднес к губам рупор, и над площадью загремело:

– Товарищи! От имени стачечного комитета я поздравляю вас с победой! Хозяева сдались. Рабочий день сокращен, поденная плата увеличена! Все наши требования приняты!

– Ура-а-а!
– Этот тысячеголосый клич взметнулся над площадью, над неоглядной ширью Эльбы, в солнечной весенней ряби и был многократно повторен железной путаницей портовых конструкций. Могучее не-затихающее эхо катилось над городом, заставляя сонных и сытых бюргеров вздрагивать под своими уютными перинами.

Хорст сжал руку в кулак и поднял над головой.

– Товарищи! Мы победили потому, что были едины. Хозяевам не удалось расколоть наши ряды. Что могут несколько десятков штрейкбрехеров, продавших свою рабочую совесть, что могут они против тысяч и тысяч бойцов?

Сжатые в кулаки тяжелые руки колыхались над площадью, и среди них мелькали небольшие, но уже крепкие мальчишеские кулаки.

– Ура-а!
– самозабвенно кричал одиннадцатилетний Эрнст Тельман вместе со своими товарищами, - Ур-р-а! Победа!..

...Заскрежетал ключ в скважине, дверь открылась

– Ваши газеты и письмо. Этот пожилой стражник явно сочувствовал ему.

– Спасибо. Дверь захлопнулась. Сначала - письмо. На конверте знакомый почерк: крупные, старательно выписанные буквы. Отец...

Сердце забилось сильнее.

«Мы с тобой друзья, отец. И ты разделяешь моя взгляды. Мы всегда были друзьями. Почти всегда…»

Эрнст брел песчаным берегом Эльбы под высокими каштанами, вставшими стеной у самой воды. Пожухлая, но еще густая листва отбрасывала на серый зернистый песок резные тени. Когда налетал ветер, тени оживали под ногами и начинали суетливо метаться, словно не находя себе места.

Эрнста занимала только одна мысль: надо найти ночлег. Заработать на еду он всегда сможет - рабочие руки необходимы в порту в любое время суток, особенно на погрузке или разгрузке торговых судов. Но где скоротать ночь? Можно, конечно, прямо на улице. Наломать каштановых веток и соорудить себе постель. Так-то оно так... Да вот ночи становятся все холоднее, осень, что и говорить. Разве в одной куртке согреешься? Нет, на улице ночевать нельзя. Простудишься и полиция из больницы выдворит прямо домой.

Нет! Только не в родительский дом!

...Этот разрыв назревал давно, исподволь.

Уже прошло два года, как Эрнст закончил школу, - ему сегодня шестнадцать лет - и все это время он, уступив воле отца, работал в лавке. Торговля наладилась. Эрнст видел: Тельман-старший доволен - и своим делом и собой. В нем ничего не осталось от того Иоганна Тельмана, который сочувствовал социалистам, интересовался борьбой рабочих Гамбурга за свои права. Теперь он был членом каких-то гражданских и военных кружков, далеких от современной политической борьбы.

– Состарюсь, - говорил он сыну, - передам тебе лавку, будешь хозяином. Маленькое наше дело, но налаженное, невелик доход, но есть. Что тебе еще?

– Я не буду торговцем.
– Эрнст упрямо опускал голову.

– Будешь, - твердо говорил отец и отворачивался. Эрнст встречал умоляющий взгляд матери Марии-Магдалины и покорялся.

Почему отец не поговорит с ним серьезно? О чем думает его сын, какие вопросы его мучают? Ведь он уже совсем взрослый! И столько событий произошло в его жизни в последнее время. Но вот странно: невозможно обо всем рассказать отцу. Эрнст чувствует это. Они - разные люди. А торговцем он не будет никогда! Но как вырваться из-под отцовского гнета? Как начать свою, самостоятельную жизнь, не огорчая матери?

Вот и сегодня... Что же, рано или поздно это должно было случиться.

Началось с того, что Иоганн приказал сыну привезти из деревни капусту.

«Опять!» - Эрнст оторвался от книги - это была драма Шиллера «Мария Стюарт».

Он вышел из дома, грохнув дверью; выезжая со двора, хлестнул вожжами Бамби, чего никогда не делал раньше.

А на обратном пути, уже явившись во двор с грузом, Эрнст зазевался, отвлекли невеселые думы: «Что предпринять? Так больше жить невозможно», не вовремя дернул вожжами, Бамби круто повернул, телега зацепилась за тумбу и опрокинулась. Эрнст едва успел спрыгнуть с козел. По земле покатились кочаны. Эрнст не стал их собирать - успеется. Устал. И голоден - с утра ничего не ел.

– Привез?
– встретил его вопросом отец.

– Привез.

– А почему такой кислый, словно уксусу хватанул? Эрнст в упор посмотрел на отца и сказал:

– Я зазевался, а Бамби зацепил тумбу и опрокинул телегу.

– Опроки-инул?
– Отец нахлобучил на голову картуз и с необычным для него проворством выскочил за дверь.

– Ну зачем ты злишь его?
– вздохнула Мария-Магдалина.
– Мог бы начать с извинения, объяснил бы по-хорошему, по-сыновьи. Ведь не ты опрокинул, а гнедой.

– Да, гнедой, но виноват я. Чего тут долго объяснять?

Отец ворвался в комнату с криком:

– По миру меня пустить хочешь? Весь товар испортил, шалопай! Всю как есть капусту в грязи вывалял! Кто ее теперь покупать станет? Почему ты так к своему добру относишься? Ведь я для кого из себя жилы тяну? Для тебя же!

– Мне ничего твоего не надо, - сказал Эрнст и встал перед отцом.
– Сам заработаю, своими руками. А торговать в твоей лавке больше не буду.

Очки у Иоганна сползли на кончик носа, глаза сузились и стали колючими, а лицо пошло красными пятнами. Он размахнулся и жесткой ладонью ударил сына по щеке.

Мать беспомощно переводила взгляд с мужа на сына, а они стояли друг против друга, оба почти одного роста, оба плечистые, и Эрнст держал отца за руку, не давая ему ударить еще раз. Побелев от обиды, он сказал:

– Запомни: бить себя не позволю. Лавочника ты из меня не сделаешь. Свою судьбу буду решать сам. Не маленький. Даром я твой хлеб не ел.

Эрнст разжал пальцы на запястье отца, потом широким шагом, не торопясь подошел к вешалке, оделся и вышел, тихо прикрыв за собою дверь.