Рождение музыканта
Шрифт:
Музыка ведет себя в апартаментах будущего дипломата престранно: в ней чаще всего спорят песни, собранные в странствиях Михаилом Глинкой. Гербарии и окаменелости, добытые в тех же странствиях, давно разложены по полкам, и к каждому произведению матери-натуры приклеен ярлык. А на песни не наклеишь ярлыка, и сами они, видимо, не знают, как им на новоселье жить. Вот и спорят они, и кружат, и улетают от рояля, чтобы вернуться и начать с хозяином новый спор. На которых дорогах песни жить согласны, на те он их не пускает, а по которым он им ходить приказывает, тех дорог на свете нет.
И вдруг все звуки оборвутся. Он сидит у рояля и не притрагивается ни к единой клавише.
– Тише вы! – прикрикивает на мелюзгу Лиза, подкравшись к заветным дверям и заглядывая в замочную скважину. – Тише, братец занимается!
– И вовсе не занимается, – шопотом возражает востроглазая Машенька. Потом, оттеснив сестру от скважины, заглядывает в нее сама. – Видишь, он просто думает!
– А думать, по-твоему, легко?
– Не знаю, не пробовала, – сознается Машенька и снова приникает к скважине чтобы собственными глазами видеть, как думает брат.
Но ничего интересного в этом нет. Просто сидит у рояля братец Мишель, подперев голову рукой, и ничего не видит и не слышит. Он остается ко всему глух даже тогда, когда к зрителям у скважины, соблюдающим строгую очередь, присоединяются братец Женя и Людмила. Наблюдатели теряют всякое терпение, а братец Мишель все еще сидит взаперти.
Только после обеда братец Мишель становится настоящим братцем и, пожалуй, таким, какого нет больше ни у кого на свете. Подумаешь, невидаль, например, катиться в санках с заснеженного луга к Десне! Это все умеют. А вот братец Мишель придумал такое катание, что дух захватывает, пока ждешь очереди с кухонным тазом у катка. Каток, натертый воском, сооружен в верхнем коридоре, между детскими. Мелюзга забирается на самый верх, чуть не к потолку, и едва счастливец успеет усесться в тазу поудобнее, как братец Мишель подтолкнет, и кухонный таз несется стремглав, пока со звоном не ударится о стену. Что значат при таком блаженстве случайные шишки и синяки?
Но недаром распоряжается в новоспасском доме музыка. Она посылает за Глинкой шмаковского скрипача Илью.
– Пожалуйте, Михаил Иванович, все готово! – говорит Илья, и Глинка, сам ни разу не прокатившись, уходит.
Теперь музыка как знатная гостья располагается в парадной зале. Здесь уже сидят все шмаковские музыканты, не выезжавшие из Новоспасского с приезда Мишеля. И каждый день идут бесконечные сыгровки. Не ускачи бы по делам батюшка Иван Николаевич, видел бы он, как хозяйничает в его зале музыка, озадачил бы его будущий дипломат.
Глинка требовал теперь на сыгровках, чтобы каждый музыкант играл свою партию отдельно, и не отпускал его до тех пор, пока в партии оставалась хотя бы одна неверная или сомнительная нота. После скрипачей играли ему флейтисты и трубачи, а так как война с сомнительными нотами требовала не только усердия, но и времени, то шмаковский оркестр, казалось, и вовсе не собирался возвращаться к дядюшке Афанасию Андреевичу. Дядюшка не обращал на это внимания: Афанасия Андреевича все больше одолевали телесные расстройства, а тетушка Елизавета Петровна была даже рада избавиться от лишнего шума. Неплохо жилось и музыкантам в Новоспасском под попечением самого Михаила Ивановича, потому что был он только в музыке строг, а на подношения и награждения размашист.
Музыканты играли ему в одиночку, потом вместе с ним, все сразу. Затем он клал свою скрипку, отходил в сторону и слушал. Чего только не сделает русский человек, коли раззадорить ему душу да делом все объяснить. Шмаковские музыканты стали играть так, что Глинка только вздыхал: «Эх, рано уехал Карл Федорович!»
В самом деле, совсем зря поторопился покинуть Новоспасское почтенный сын достопочтенного органиста. Что бы сказал Карл Федорович, если бы шмаковские музыканты сыграли ему теперь симфонию Бетховена? Услышь такое Карл Федорович, остановился бы он перед Михаилом Глинкой и обязательно сказал бы:
– С вашим удивительным талантом, Михаил Иванович, есть греховно перед богом не встать на музыкальную дорогу, на трудный, но профессиональный путь артиста!..
– Илья! – кричал скрипачу Глинка. – Повторить адажио да в каденции не зевать!..
И снова садился на угольный диван. Сидел и слушал. Хоть бы дядюшка Иван Андреевич не уехал в Петербург, хоть бы Софи удостоила посещением сыгровку. Но при воспоминании о Софи молодой человек чувствовал невольное смущение. Он свято хранил дружбу с взбалмошной кузиной, но сколько ни сыгрывался с оркестром, никогда не играл Россини – излюбленных Софи увертюр.
Глинка был счастлив и горд, когда в залу выходила Евгения Андреевна, а рядом с ней незаметно пристраивалась Поля. Тогда беспокойный сын сам вставал к пульту, чтобы усладить матушку, и, кончив пьесу, раскрасневшийся, бежал к ней:
– Маменька, каково?!
Глава пятая
Все теснее становилось в новоспасском доме от музыки и новых побегов жизни от фамильного корня. На половине у Евгении Андреевны пестовали новорожденного сына, крещенного Андреем.
По первому снегу в Новоспасское стали съезжаться гости. После приезда домой старшего сына к Глинкам стали наведываться даже такие дальние барыни, которые раньше никогда у них не бывали.
Гостьи вели с Евгенией Андреевной политичный разговор о семейных радостях, о примерных своих дочках, о кротком их благонравии и рукоделиях. После этого было, разумеется, неловко не спросить хозяйку, чем утешает родителей старший сынок. Но Евгения Андреевна в ответ только жаловалась на здоровье Мишеля:
– Горячие воды, и те не помогли нисколько; как приехал, так нигде и не бывал…
Сам Глинка, проведав о подобных визитациях, никогда не спускался сверху в родительские апартаменты. Но гостьи понапористее, в ожидании выхода жениха, даже обедать оставались и после того чай пили, но так и отъезжали во-свояси не солоно хлебавши, а отъехав, утешались новою мыслью: «Уж и в самом деле, не порченый ли женишок? Тьфу…»
Многие оставили всякую надежду на новоспасского жениха, зато другие крепко держали на примете новоспасскую невесту. Невест повсюду – пруд-пруди, а Пелагея Ивановна – особая статья. Кому посчастливится, отвалит за нею приданого новоспасский фармазон! Если же приданое с умом взять, так и чорт с ним, с фармазоном!
Но и Пелагея Ивановна в руки тоже не давалась. Должно быть, ждала, что скажут музы, когда вернутся на свой остров.
А на острове наметало сугроб на сугроб. Не то что музам туда податься – зайцу, и тому не выбраться на заветный брег.
– Плохо дело, Поля, – сочувственно кивал на островок Мишель, – если совсем сбегут твои музы, как тогда жить будем?
– Какой ты смешной, Мишель! – отвечала Поля. – Они весны ждут!..
Зима стояла снежная и вьюжная. Метели ходили по Десне взад-вперед. А дойдя до Острова муз, разбивались о берег сыпучими волнами. Мороз сплеча ковал эти волны на тугое серебро и выводил на острове затейные терема. В закатный час на их кровлях горели огни.