Чтение онлайн

Когда Глинка вошел в диванную, Соболевский, не прерывая чтения, приветствовал его и с жаром продолжал:

– «Небо оделось покровом печали. Луна то краснела, как стыдливость, то пылала, как гнев…»

– Что это? – спросил Глинка, и Соболевский протянул ему недавно вышедший в Москве перевод поэмы «Матильда Рэкби» Вальтер-Скотта.

Чтение продолжалось. Молодой сосед с особенным чувством произносил строки, посвященные в поэме юному Вильфриду:

– «Вильфрид любил. Печальный взор его выражал нежность, но уста говорили только о дружбе».

Давно погасли огни на Острове муз, давно оплыли свечи на столе диванной, а Поля, Мишель и гость все еще сидели втроем.

Должно быть, для того чтобы не прерывать чтения поэмы, Яков Михайлович стал ездить в Новоспасское чуть ли не каждый день. И он был прав, потому что события развивались стремительно. В замке старого рыцаря Рэкби не только Вильфрид страдал от любви к прекрасной Матильде. Здесь же проводил свои дни и молодой благородный О'Нейль. Но события развивались, пожалуй, еще стремительнее за зубчатыми стенами замка Рэкби. Там войска, собранные Кромвелем, шли в битву против войск короля. К тому же, едва небо одевалось покровом печали и луна начинала краснеть, как стыдливость, в старом замке и в окружных лесах кишмя-кишели привидения, склонные по-своему решать участь героев. Нельзя же было читать поэму с перерывами, оставив и Матильду, и Вильфрида, и О'Нейля в такой страшной опасности!

Может быть, ни Поля, ни молодой сосед из Русскова этого даже не видели, но Михаил Глинка не только видел перед собой всю поэму, он слышал голоса героев, и таинственные звуки ночи, и крик филина на дальней башне, и звон боевых мечей.

Его воображение, как неутомимый живописец, принялось за работу. Оно рисовало картину за картиной, только вместо холста и красок пользовалось звуками.

Но поэма так и не была еще дочитана, когда в Новоспасское вернулся Иван Николаевич. Он прибыл усталый, хмурый: в Петербурге ему не удалось добыть денег, и теперь должны были остановиться многие его дела.

– Не жалуюсь, друг мой, – сказал Иван Николаевич сыну, – но и пасовать не намерен. Кое-что сызнова начну… авось… – Батюшка махнул рукой и улыбнулся: – В том и суть, чтобы действовать!.. Неужто не поставлю суконную мануфактуру?.. А ты поезжай, друг мой, и, о службе думай. Просвещенные дипломаты нам не менее мануфактур надобны, я так сужу!..

Батюшка не обещал сыну большой помощи в Петербурге, зато насчет домашних припасов все предусмотрел. В столицу с баричем отправлялись дядька Илья, тезка тому Илье, что путешествовал на Горячие воды, и дворовые Яков и Алексей. Не знал, конечно, Иван Николаевич, что Яков уже изрядно управлялся с виолончелью, а Алексей метил в скрипачи. Все это обошлось не без помощи Мишеля, но где же было усмотреть Ивану Николаевичу, что музыка все больше полонила новоспасский дом?

А на Острове муз горели уже вешние огни. На Десне все больше становилось талых тропок. Над островом перед домом все дольше стояло солнце. Должно быть, на остров возвращались, наконец, музы. Поля в самом деле была права: кто же забывает родимый дом?

Беспокойные тени бегут от пылающего очага и тонут в холодной глубине зала. Сумрак ночи все больше сгущается там, под невидимыми сводами, и медленно ползет к живительному очагу.

Пусть бушует в очаге пламя – юные сердца еще не ведают палящей силы страсти, невинность и дружба властвуют ими. Черноокая Матильда готова разделить свою приязнь между мечтательным Вильфридом и мужественным О'Нейлем, а юноши готовы отдать жизнь за счастье подруги.

– Я покинул забавы юности и избрал в подруги мечту… – поет, играя на лютне, Вильфрид.

Так сидят они втроем у мирного очага в старом замке рыцаря Рэкби, в славном графстве Йоркском, и безмятежно текут короткие, как мгновения, часы…

Глинка снимает усталые руки с клавиатуры и, сидя за роялем, растерянно оглядывается, потом медленно возвращается из дальнего графства Йоркского в Петербург. Вместо замка рыцаря Рэкби перед ним его собственная квартира в Коломне, снятая в доме купца Фалеева после приезда из Новоспасского в столицу. На неразлучном тишнеровском рояле, на нотной подставке, стоят листы, исписанные его рукой. Здесь набросана и та песня, которую только что пел Вильфрид. Впрочем, под нотной строкой нет ни единого слова, как нет еще слов ни под одним наброском к будущей опере «Матильда Рэкби».

. Глинка встает и направляется от рояля к столу, на котором покоится раскрытый том творений Вальтер-Скотта, а рядом – русский перевод поэмы. Сочинитель будущей оперы пробегает английский текст и нужные ему страницы перевода.

– Экая неуклюжая проза! – морщится он.

Отложив перевод, Глинка снова обращается к подлиннику и затем нехотя берет мелко исписанный, перемазанный листок.

– Эк его угораздило с хороводами! – корит приятеля-поэта Глинка и, читая, снова морщится.

Из дальнейших строк явствует, что стихотворец-переводчик обращается именно к лютне. Но сочинитель оперы вооружается пером и, зачеркнув все дальнейшие строки, что-то решительно и очень коротко пишет, стоя у стола, потом, довольный, повторяет нараспев:

Вот так будет петь Вильфрид. Музыка доскажет остальное. Сочинителю оперы «Матильда Рэкби» нужды нет, что, незваная и непрошенная, вторглась памятная золотая арфа в аглицкую балладу. Во имя этой арфы Глинка, не колеблясь, изломал подкинутые приятелем ямбы. Где вам, ямбы, перечить музыке! Музыка перекует вас в хореи или выплавит из вас невиданные метры. Может быть, и сама песня Вильфрида явилась на свет вовсе не потому, что страдал когда-то в замке Рэкби печальный Вильфрид. Может быть, родилась эта песня той ночью, когда долго стоял Михаил Глинка в узком переулке на Мойке, хотя в гостиной, где обитала арфа, давно были потушены свечи.

Милые сердцу призраки! Они действовали не хуже, чем архимедов рычаг. Им не суждено было, правда, перевернуть мир, но они уже предвещали миру рождение новой музыки.

Песня, которая была сложена для Вильфрида, не походила на чувствительные петербургские романсы. В ней не было ни слез, ни притворных вздыханий.

– Моя Арфа! – повторял, наигрывая финал песни, Глинка и прислушивался, довольный собой.

Именно здесь, в последних словах романса, приписанных им самим, всего в нескольких звуках раскрывался смысл песни, зовущей не к смерти, а к жизни. Может быть, Михаил Глинка уже вступил в неразрешимый спор с Вальтер-Скоттом, но об этом он думал меньше всего.