Чтение онлайн

Да и как ему было думать о предмете столь смутном и невещественном, когда служба требовала сосредоточенного внимания. Новый помощник секретаря вникал в порученные ему дела со свойственной ему обстоятельностью и день ото дня все больше дивился. Было похоже на то, что вся Россия была поставлена на дорожную повинность. Из Петербурга летели наистрожайшие приказы, а в Главное управление стекались рапорты об исполнении. Мужиков сгоняли к дорогам из самых дальних волостей; едва работа начиналась в одном месте, их перегоняли на другое. При этом все отчетливее выяснялось одно странное обстоятельство: на непролазных дорогах устраивали только временные объезды, латали мосты только на срок, а потом обсаживали шоссе приятными для глаза елями. Словом, работали в лихорадке, а строили одну видимость и только для того, чтоб не задержать в пути царское величество.

Император Александр попрежнему жил вечным странником, словно хотел уйти от тайных призраков. А они, незримые и неуловимые, чудились царю повсюду. И некуда было Александру Павловичу от этих страхов бежать.

Только и вздохнет он, когда летят навстречу верстовые столбы да дерзновенный ветерок треплет в царственных руках страницы дорожного евангелия. Только и утешится, когда, мчась в коляске, видит перед собой вместо всех треклятых призраков одну надежную спину кучера Ильи. Только и отрады божьему помазаннику, когда примчится из столицы в Пензу или из каких-нибудь Вильковишек в полуденные края и выйдет на смотр своих полков.

Полки идут в ниточку; не колышась, плывут киверы и ружья; как один, вытянуты солдатские носки. Если тянут носок по регламенту, без вольнодумства, тогда нисходит мир в царскую душу. Только бы все было по команде, только бы, сохрани бог, от каданса не отступать!

Идут мимо царя бравые усачи, а клеены те лихие усы ядовитым зельем. Идут воины в белых, как снег, штанах, а белены те истлевшие штаны мелом, добытым на горькую солдатскую копейку.

Может быть, и грянули бы царю-батюшке песельники-усачи:

Но на церемониальных маршах петь не положено. Венценосец видит необозримые ряды своих войск и успокоясь, снова садится в дорожную коляску и мчится неведомо куда.

Царь избегал Петербурга. Как скучающий помещик сдает надоедливую вотчину доверенному управителю, так сдал Россию Аракчееву царь Александр. Стоит над Россией граф Аракчеев во весь свой сутулый рост и сторожит ее оловянным глазом. Годы идут, люди умирают, только ему, Змею-Горынычу, смерти нет. А при нем не жить России. Такого беспорядка граф Алексей Андреевич никогда не допустит.

А годы опять идут. Александр Павлович за долгое царствование много успел: и в гвардии и в армии все мундиры переменил. Сменил все петлицы и выпушки, ни одного канта в прежнем цвете не оставил. Чего тебе еще надо, богом нам врученная держава?

А держава молчит. По деревням залегла, прелой соломы на драные крыши наметала; должно быть, молится в тишине за царское здравие.

А в городах – там хуже. В городах, особенно в столице, всегда умствуют. Только бы дознаться наверняка!..

Александр Павлович щурит подслеповатые глаза, приставляет руку к тугому уху: где они, тайные царю и трону злодеи? И опять скачет, словно хочет ускакать от смерти в бессмертие.

И тогда начинается новая горячка в Главном управлении путей сообщения. Сам главноуправляющий герцог Вюртембергский посылал на царские маршруты чиновников и блестящих своих адъютантов.

Штабс-капитану Бестужеву доставалось едва ли не больше, чем всем прочим герцогским адъютантам. Измученный бесконечными разъездами, Бестужев являлся в Главное управление. Здесь он свел знакомство с Михаилом Глинкой.

Помощник секретаря писал доклады, разбирал рапорты, а штабс-капитан располагался в его комнате на диване в ожидании начальствующих и заводил разговор:

– Дорожная повинность стала ныне тягчайшим игом для народа. Едучи по Новгородской губернии, видел я, как страждут согнанные к дорогам. И заметьте: сгоняют народ сверх всякой надобности. Разоряйся, мол, а не желаешь – откупись. Лихоимцы и казнокрады тучами вьются вокруг дорог. Не соблаговолите ли, Михаил Иванович, написать о том в докладе?

– А не угодно ли будет вам, господин адъютант, лично открыть сию новость его светлости? – ухмыляется Глинка.

Бестужев смеется, безнадежно махнув рукой.

– Некогда его светлости столь скучным предметом заниматься. Вчера, едва выйдя из возка, имел я счастье сопровождать их светлость на оперу «Невидимка»…

– Как же вам та опера господина Кавоса показалась? – живо откликается помощник секретаря.

– Решительно скажу – гадость! – убежденно отвечает Бестужев.

– Но почему? Любопытно узнать основания ваши?

Бестужев задумывается.

– Не оттого ли, – вопросительно взглядывает он на Глинку, – что, не зная страсти к отечественному, впадаем в пристрастие к чужеземцам и приемлем от них жалкие копии?..

Глинка отрывается от бумаг и пытливо ждет продолжения. Но Бестужев меняет тему.

– Кстати, – спрашивает он, – как здравствует «Матильда Рэкби»?

Но тут титулярный советник, всегда готовый дать любую справку адъютанту главноуправляющего, впадает в некоторую растерянность. Он объясняет встретившиеся затруднения и готов упрекать в них самого Вальтер-Скотта.

– Но ведь именно Вальтер-Скотт является первым поэтом Англии в музыкальном отношении! – возражает Бестужев.

– Не буду, Александр Александрович, спорить с вами. Может быть, это и было первопричиной моего предприятия, однако…

– Пожалуйте к их превосходительству! – вытягивается перед Бестужевым курьер.

Император Александр I не доставлял ни одному ведомству столько хлопот, сколько Главному управлению путей сообщения. В бегстве от самого себя Александр Павлович забирался в такие медвежьи углы, где от веку не ступала царственная нога. Но страхи его были, кажется, беспочвенны. Тайных обществ в России не обнаруживалось. По крайней мере об этом свидетельствовала сама тайная полиция, а ей ли не знать о таком деликатном предмете? Особый тайный надзор был заведен даже в гвардейском корпусе, где тайная полиция охраняла царя от собственных его телохранителей. Тайных обществ нигде не обнаруживалось. А вот Библейское общество, точно, было. И граф Аракчеев тоже был.

К 1824 году исчезли последние надежды честных людей, взлелеянные победоносным 1812 годом. Разуверением можно было назвать то чувство, которое леденило мысль и волю. Даже о любви поэты говорили щемящими словами разуверений:

Каждый мог вложить в эти строки свой собственный смысл. К обольщениям прежних дней относили несбывшиеся мечты о новой России, которая должна была родиться от славы 1812 года. И теперь разуверившиеся люди, как завороженные, повторяли вслед за сочинителем: