Чтение онлайн

Гудящий голос Бадмаева дрогнул:

— Как в мундире? Что белое?.. Ну-ка, добавьте свету, а то при этой настольной лампе с абажуром ничего не разберешь.

Секретарь щелкнул двумя выключателями и камера озарилась ярким электрическим светом… В то же мгновение Шелудяк истерично взвизгнул:

— Это комендант!

— И записка у него на, груди, братишечки, — хрипло прошептал Гундосов.

Плоская белая физиономия Бадмаева посерела, и он спросил дрожащим басом:

— Что в записке?

Холмин наклонился над нею, прочел и сказал:

— То же самое, что и в предыдущих.

— Прочтете мне вслух.

— «Убийцы майора Громова будут убиты рукой майора Громова», — прочел Холмин.

— Вот это да! Громкое мокрое дело в нашем отделе. Американский боевик, как в кино! — воскликнул «дверной специалист», заглянувший в камеру из коридора. Гундосов цыкнул на него и «специалист» поспешил убраться в комендатуру.

Лицо Бадмаева стало совсем серым, а его бас загудел панически:

— Такое преступление и, главное, где? В моем отделе. Это третья пуля растреклятой «руки»… А в кого она пустит четвертую?.. В меня… в меня.

— Погоди паниковать, браток, — остановил его Гундосов. — Давайте прежде разберемся в этом деле… Вот, как, например, убийца сюда попал и как отсюда выбрался?

— Как он сюда попал, я пока не знаю, — сказал Холмин, — а выбрался просто: ушел, захлопнув за собой дверь. Смотрите сами: замок здесь переделан на американский лад и замыкается автоматически…

Осмотр трупа и места преступления продолжался до рассвета, но никаких следов убийцы обнаружить не удалось. Комендант был убит выстрелом в затылок, с близкого расстояния, пулей из нагана. На лице убитого застыло выражение такого ужаса, как будто он, перед смертью, увидел что-то очень страшное. Холмин обратил на это внимание присутствующих и поинтересовался:

— А на лицах убитых управдома и лейтенанта Карнаухова тоже было такое выражение?

Ему ответил Шелудяк:

— Тело управдома я не обозревал, а Карнаухов, видать, спужался такожде…

Вызвали агента с собакой-ищейкой и здесь повторилось то, о чем Холмину уже рассказывал капитан Шелудяк. Собака вбежала в камеру, понюхала пол и начала беспрерывно чихать.

Энкаведисты смотрели на нее, разинув рты. Холмин, наблюдал за нею, искал и не находил никакого объяснения ее странному «насморку».

«Отчего же она чихает», — думал он.

— Скорей! Скорей! — торопил Холмин тюремного надзирателя.

— Чичас, чичас, товарищ. И куды это вы так торопитесь? — ворчал тот, перебирая связку ключей от камер и никак не находя нужный…

После бессонной и тревожной ночи в отделе НКВД Холмину не пришлось поспать. От этого и от беготни с раннего утра но отделу и входившим в его ведомство учреждениям у него сильно разболелась голова. Но головная боль была пустяком в сравнении с тем, что ожидало его сегодня. Ведь ему, все-таки, удалось добиться освобождения Ольги и он надеялся увидеть ее теперь не только в тюрьме, но и на воле.

Еле дождавшись окончания дактилоскопического исследования записки, снятой с груди убитого коменданта, которое не дало никаких результатов, так как отпечатки пальцев на ней обнаружены не были, Холмин поспешил в комендатуру. Там он отдал конверт Бадмаева дежурному и, с замиранием сердца, стал ждать, что будет дальше. Дежурный распечатал конверт, прочел его содержимое, несколько раз, во время чтения окинув Холмина внимательным изучающим взглядом и приказания начальника отдела исполнил немедленно: выписал ордер на освобождение Ольги Громовой, позвонил в гараж и распорядился, чтобы приготовили автомобиль и дал Холмину две записки — одну к отдельскому фотографу, а другую к сотруднику, занимавшемуся съемками отпечатков пальцев для служебных удостоверений.

— А сфотографироваться и сделать отпечатки пальцев можно будет завтра? — спросил Холмин. — Я сегодня очень занят.

— Как хотите. — ответил энкаведист.

Обрадованный тем, что все так хорошо устроилось. Холмин пошел в гараж, чтобы поторопить шофера с поездкой, по остановился на полдороге, вспомнив вдруг о своей внешности.

«В том виде, как я есть, явиться к Ольге никак невозможно, — подумал он. — Надо бы побриться и тюремный костюм сменить. Без этого нельзя».

Недолго думая, он отправился в парикмахерскую НКВД, а оттуда — в закрытый магазин-распределитель. Спустя час в нем, не без труда, можно было узнать арестанта, освобожденного из тюрьмы около двух суток тому назад. Он ехал на автомобиле самого начальника отдела НКВД, был гладко выбрит, одет в шевиотовый костюм, щегольские коричневые туфли и с модным галстуком на шее. Лишь по бледно-желтому, с синеватым оттенком, цвету лица, да по мутной дымке в глазах, внимательный наблюдатель мог бы определить, что этот франт совсем недавно сидел в тюрьме.

Холмин был счастлив, предвкушая свидание с любимой девушкой и, в то же время, огорчался, что для этого его внешность не особенно подходит. Он трогал свой нос «картофельного образца», проводил рукой по щетке стриженых волос и, вспоминая о когда-то бывшем на ее месте пышном чубе, сокрушенно вздыхал.

Тюремный надзиратель, которого Холмин вывел из состояния перманентной дремоты, был страшно недоволен этим и долго, с ворчанием искал ключ в связке. Наконец, найдя нужный ключ, он открыл им дверь и Холмин вошел в камеру Ольги, держа в правой руке, как знамя, ордер на ее освобождение.

— Можно к вам? — спросил он, уже войдя и, из-за торопливости, вспомнив с опозданием о правилах вежливости.

— Конечно, можно, — отозвалась девушка и добавила иронически: — Ко мне тюремщики входят без предупреждения и я к этому, кажется, уже начинаю привыкать.

— Я не тюремщик! — воскликнул он, — а в некотором роде ваш освободитель. Ведь я пришел освободить вас!

Щеки Ольги вспыхнули румянцем возмущения. Она отвернулась и сказала:

— Какая глупая шутка!

Холмин бросился к ней.

— Это не шутка. Вы свободны. Вот ордер на освобождение!

Взглянув на бумагу и всё ещё не веря, она спросила:

— Значит, это правда?

— Да, да! Вы освобождены! — настойчиво повторил он. — Собирайте ваши вещи и — поскорее отсюда.

— Но у меня ничего нет, кроме носового платка. При аресте мне не разрешили взять никаких вещей.

— Тогда пойдемте.

В устремленных на него глазах девушки он прочел радость и благодарность. Свой взгляд она подтвердила словами:

— Я вам очень благодарна. Только не понимаю почему вы обо мне так заботитесь. Вот даже бумажку об освобождении мне принесли.