Русский Репин
Шрифт:
В конце ХХ и начале нынешнего века в целом ряде работ (М. М. Дунаев, В. Н. Захаров, В. Ю. Троицкий, Б. Н. Тарасов, Т. А. Касаткина и др.) «связь времён» уже ясно была обозначена. А литературовед и историк А. Е. Есаулов в статье с «пришвинским» названием «Христианское основание русской литературы» концептуальн о, программно заявил, что рассматривать русскую культуру в отрыве от глубинных архетипов н ациональной жизни – значит, эту культуру исказить4.
Вот и мы хотим говорить об Илье Ефимовиче Репине как о русском художнике, родившемся в середине XIX века, и, следовательно, врождённо православном человеке. «Человек, с детства воспитанный на книгах Священного писания, вживается в величие мира… Таким человеком не так легко управлять, он имеет в душе крепость Веры»5, – твёрдо знал другой русский гений, Георгий Свиридов. Он писал о себе, но эти слова вполне можно отнести и к Репину тоже.
«Нам, сознающим свои недостатки, конечно, следовало бы всегда хранить молчание и исповедовать перед Богом свои грехи…» – писал при начале своей книги «Три слова в защиту иконопочитания» Иоанн Дамаскин, но дальше отважно продолжил: «…Но так как всё прекрасно в своё время…»6 – и стал писать себе дальше. И хорошо, что не промолчал. Прислонюсь мысленно к плечу Дамаскина, наберусь мужества и начну говорить о русском Репине. Говорить о художнике, тысячекратно описанном, изученном и исчерпанном, кажется, до степени абсолютной.
Источники
В упомянутом выше докладе Академии художеств 1950 года, посвящённом наследию Репина, академик Машковцев высказал общие сожаления о, так сказать, «недоизученности» и «недоизданности» великого художника.
Что касается недоизученности…
Да, была «медь звенящая» отеческих статей Стасова, но – без аналитических итогов.
Было внимательное «заочное интервью» Сергея Эрнста (1926 г.), но оно – всего лишь разрозненное, хотя и драгоценное собрание биографических сведений.
Было и остаётся родоначальным и для всех последующих искусствоведов «слово о Репине» И. Э. Грабаря: (двухтомник «И.Е. Репин», самая полная монография о художнике, – огромный, удостоенный Сталинской премии труд). Увы, к сожалению, и многие конкретные суждения, и общая оценка творчества Репина, и, главное, – нравственная и социальная оптика Грабаря – не просто искажают, но уничтожают «оригинал» – личность Репина.
Кстати, вот что ещё говорил профессор Машковцев, и это очень важно для «репиноведения»: «…Исследовательская работа установила, что в отношении датировок и места написания отдельных произведений Репина труд Грабаря имеет ряд ошибок, но эти ошибки несравненно менее значительны (В.К.), чем … утверждения, следствием которых явилась недостаточно высокая оценка творений Репина…»7. Однако об этом речь впереди. Беда ещё и в том, что такое капитальное – самодержавное – сочинение, но не имеющее в себе главного – любви к своему герою (зато в избытке – научный абсолютизм), с первого его издания, в 1933 году, краеугольным камнем кладётся и кладётся в основание всех последующих работ о Репине.
Есть в репиноведении ещё один «камень преткновения». Не такой монументальный, как И. Э. Грабарь, но тоже в общественном мнении весьма весомый. Это К. И. Чуковский.
Не знаю, к счастью или к несчастью Чуковский оказался соседом Репина по даче в Куоккале. Многоспособный молодой человек, современно и своеобразно мыслящий, готовый помогать, позировать, рассказывать и внимательно слушать, он незаметно и очевидно стал «добрым другом» для знаменитого отшельника Пенат. Но не очевидно Чуковский оказался тектонически опасен для исторической оценки Репина. В отличие от Грабаря он верно соизмерял масштабы своего и репинского дара и к тому же был наделён редким в те сложностилистические и символические времена талантом – писать просто, даже слишком просто; на всех его сочинениях можно смело ставить пометку: «для младшего и среднего возраста». Таким лёгким беллетризованным языком он писал об Уолте Уитмене, о Некрасове, о Чехове и многих, многих других.
Такой же, прекрасно адаптированной к постреволюционному массовому детскому сознанию получилась и вышедшая в 1937 году (спустя семь лет после смерти Репина) книга репинских, но по стилю всё-таки чуковских воспоминаний «Далёкое близкое», которую сам-то художник хотел назвать просто: «Автография».
Пережив много издательских несчастий: потеря рукописи, всех корректур, сотен бесценных репинских иллюстраций; и к тому же трагическое «отделение» Репина от России: в 1917 году он и его Пенаты оказались в Финляндии, воспоминания Репина исчезли из времени. Исчезли на 20 лет, до 1937 года, когда в СССР отыскались, по словам Чуковского, «каким-то чудом сохранившиеся» (интересно, каким?) подлинные рукописи Репина. «По ним, – пишет Чуковский в предваряющей издание 1937 года коротенькой детективной истории под названием «Судьба этой книги», – а также по одному из первоначальных макетов, отыскавшихся (тоже чудом? – В.К.) в Москве, я сделал попытку воссоздать эту книгу и вновь проредактировать её на основании указаний Репина»8 (! – В.К.).
Вот тут остановимся. Репин, если судить по воспоминаниям его современников, близких, друзей и по его собственным, – никогда и никому не давал указаний. «Я уважаю благородные убеждения других и ни к кому не предъявляю своих корректур»9, – говорил он. Точно так же он уважал и чужой труд, особенно в неизвестных ему профессиях. Даже будучи недовольным и несогласным, он хвалил и благодарил, порой чрезмерно. (Мог, правда, страшно вспылить, и, скоро остыв, долго мучиться нанесённой ближнему обидой, и каяться, подписывая очередную покаянную записку к обиженному: «От неисправимого скифа степей Украины Ильи Репина»).
В «Записках отдела рукописей РГБ», вып. 34 (изд-во «Книга», 1973 г.), в комментарии к архивной описи, читаем: «В отделе рукописей РГБ хранится черновой автограф книги Репина «Далёкое близкое» (неполный экз. со значительными разночтениями (! – В.К.) против опубликованного)».
Увы, художник при жизни успел увидеть только малый фрагмент своей будущей книги: отдельно изданных «Бурлаков». Он, как всегда, чрезмерно бурно благодарил за эту книжечку её издателя Чуковского. Кланялся, кланялся, кланялся… Но из писем художника друзьям, из дневниковых записей самого Чуковского можно понять, что книга получилась не такой, какой хотел её видеть автор. И старая орфография, вопреки яростным протестам Репина, была заменена на неприемлемую для него новую (как, кстати, неприемлемую и для Нобелевского лау реата И. А. Бунина, до конца дней писавшего с «ятями» и «ерами»), да и многое что ещё… Но Чуковскому Репин деликатно, со смущённой и ласковой улыбкой (она много раз и многими описана) замечал: «Вся книга, какая она есть, вся Вами взмурована…»10.
Очень прошу Вас, читатель, и не раз ещё буду просить: после «Далёкого близкого» сразу же прочтите письма самого Репина, они написаны точно другим человеком – страстным, умным, широко образованным. В 70-х годах Стасов писал Л. Толстому: «Репин всех умнее и образованнее всех наших художников»11. Настоящий Репин в его письмах!
Да, книга «Далёкое близкое» вышла, когда Репина уже не было в живых, но будь он жив, всё равно искренне и горячо её бы одобрил. Он высоко ценил любой труд, любую помощь, потому что сам был тружеником и все упрёки на свой счёт смиренно принимал как справедливые и заслуженные.
«Далёкое близкое» переиздаётся по сей день. Её общий тираж – сотни тысяч экземпляров. В ней много сохранилось «наблюдённого» о Р епине – подробностей быта, знаков времени, живых историй и разговоров … Но, как мы знаем, Репин «корректур не держал».
Повторим, не повезло Репину с биографами. Не повезло в самом главном. И в труде Грабаря, и в книгах Чуковского о Репине нет Репина подлинного. Полюбленного. Полюбленного евангельски – «как самого себя».
Это странно сказать, но Чуковский Репина не любил. Он и себя почти всю первую половину жизни, обыкновенно для всех самую лучшую, мучительно не любил и презирал. Его тайная нелюбовь к людям, и миру, и к самому себе, – не наша история, быть может, скорее, проблема психоанализа. «И образ мыслей его таков, – писал о молодом ещё Чуковском В. Розанов: – Я всегда был: 1) бедняк; 2) либерал; 3) люблю словесность, и потому – 4) мне место около могил Белинского, Чернышевского, и около кресла Михайловского». (Ну, а в нашей истории – рядом с жизнью Репина)…
«Он как будто не русский, – замечает Розанов, – оттого что отдаёт первенство не «нравственной стихии» и «сердцу» в человеке, но спрашивает только таланта»12.
И, добавим, этому таланту завидует! Незаконнорождённость, причём в самой низкой «касте» общества (что в те времена было социальным приговором), да к тому же терзавший его всю жизнь национальный «акцент» рождения («знаком Сиона» называют его биографы Чуковского) – надломили, изуродовали его характер и, по большому счёту, его творческую судьбу.